Осколки.

Зеркало трещит, неприятно скулит и плачет, пока падает на пол ледяным дождём. Оно воет, ему больно. Наверное, больнее, чем Эндрю, чья рука покраснела от выступившей на костяшках крови. Он смотрит на скулящие, плачущие осколки возле его ног, на лице не дёргается ни один мускул, но в горле появляется ком чего-то липкого и тяжёлого. Чего-то, что раздирает чувствительную слизистую. Кажется, он ощущает кровь у себя в горле. Или надумывает себе. Зеркало больше не воет. Ему больше не больно. В осколках отражается белый потолок и бледное, едва живое лицо. Он шарахается, делает шаг назад и смотрит на свою руку так, словно она вовсе и не его. Боли нет. Нет вообще ничего. Лишь тишина, разбитое зеркало и окровавленные чужие руки. Эндрю даже не удосуживается убрать осколки. Они ему противны. Он оставляет их возле рамы, что ранее была зеркалом, и уходит в гостинную. Открывает окно. Закуривает. Сейчас в их комнате тихо, пусто. Все куда-то ушли, куда, ясное дело, Эндрю не интересовался. Оно ему не надо. Зная Кевина, сейчас все на поле. Ну и хорошо. Там им и место. Сейчас ему лучше быть одному. Он сжимает сигарету между губ и обхватывает себя руками, дергано поглаживая плечи под старенькой растянутой футболкой. Воздух прохладный. Кровь пачкает одежду и подоконник, но совсем немного. Уже вскоре она засыхает на костяшках и про неё уже можно забыть, но красный цвет слишком ярко выделяется на фоне серых оттенков осени за окном. Дверь в комнату открывается. Становится шумно. Хотелось бы ещё подольше посидеть так, но, видимо, тренировка закончилась рано. Или он сидит тут слишком долго. Кто знает. — Почему наше зеркало разбито? — голос Ники раздается в этой какофонии разных звуков, врезается в барабанные перепонки и заставляет поморщиться. — Так вышло, — ему не нужно смотреть в сторону кузена, чтобы понимать то, что тот беспокоится. Его больше никто не спрашивает. Ники молча, с тяжёлым вздохом, убирает мертвые осколки, а Эндрю про себя думает, что им самое место в мусорке. Они слишком истошно кричали, слишком раздражали своим воем. Даже после смерти, в ушах Эндрю стоял их вой. Просьба помочь. Но он же не спасатель, да? Верно? — Твои руки. Он поднимет голову, смотрит на Нила, который стоит перед ним. Его глаза упираются, как не вежливо, в окровавленные руки, а не в глаза. — Мои руки, — подтверждает Эндрю, склоняя голову в сторону. — Давай я обработаю их. — Зачем? — он правда пытается придать голосу какой-то заинтересованности, но, кажется, у него не выходит, судя по тяжёлому вздоху человека напротив. — Не задавай вопросы, на которые знаешь ответы. В комнате становится тихо. Ушли, кажется. Лишь Нил продолжает стоять напротив и упорно раздражать своим существованием. Эндрю хмыкает, отворачивает голову, но позволяет взять свои руки. Ладони Нила теплые, немного влажные. Касаются нежно, осторожно. И Эндрю становится противно. Вой мертвых осколков усиливается, напоминая, что он не заслуживает этой нежности. Он медленно опускает взгляд на свои руки, на места, где ранее была запекшаяся кровь, а теперь были какие-то разноцветные пластыри, про которые Эндрю забудет уже через пятнадцать минут. Бред. Невыносимый бред. Все, что касается Нила бред, но он почему-то позволяет этому бреду случаться. Зачем? Зачем он это делает? Ответ где-то близко. На поверхности. Но он не может до него дотянуться. Словно его что-то сдерживает. Он словно приклеен к земле. — Я ненавижу тебя. — Я знаю, — Нил улыбается, поглаживает пальцами поверх пластырей. Эндрю морщится. Руки Джостена покрыты шрамами, их много, они уродливые. Гадкие. Противные. Они должны заставлять Нила ненавидеть себя. Разве не так? Почему же он смотрит только на руки Эндрю? Почему так нежно. Так бережно. Так аккуратно. Почему он трогает его? Почему ему важны чужие шрамы, а не свои? Почему? — Ты идиот, Джостен. — И это я знаю. — Придурок. — Да. Эндрю молчит. Смотрит в упор. Где смысл? Что он делает? Почему он продолжает гладить его руки? Почему его не отталкивает его ненависть? В этом нет смысла. Зеркало воет, кричит, пищит. Разрывает его перепонки. Он слышит в этом вое протяжное «ничтожество». Он не заслужил это. Не заслужил нежных касаний. Никто. Никогда. Никто и никогда его так не касался. Никто. Никогда. Не выбирал. Его. — Зачем ты разбил зеркало? — Просто. — Это не ответ. — Не задавай вопросов, на которые уже знаешь ответы, — процитированные слова вызвали у Нила улыбку. — Как жаль, но на этот вопрос ответа я не знаю. Поэтому и хочу узнать. — Зачем? Нил тяжело вздыхает, так обречённо, уставше. — Давай будем считать, что мне просто интересно. Хочу понять, что тобой движет. Эндрю замолкает. Смотрит на лицо Нила, потом на свои руки. Переводит взгляд на окно. И снова на Нила. Вглядывается в его глаза. — Ты знаешь ответ. Догадываешься точно. — Догадываюсь. Но ответ не знаю, — Нил вздыхает и поднимается, садится на подоконник напротив Эндрю и сгибает коленку, укладывая на неё голову. — Давай тогда я буду задавать вопросы, а ты отвечать. — И что мне это даст? — Ничего, наверное. Просто отвечай да, или нет. Эндрю не отвечает, хмыкает. Достает новую сигарету и закуривает, выжидающе смотря на Нила. Ему становится на толику интереснее, чем было минуту назад. — Тебе неприятно? — Конкретнее. — Понял. Тебе неприятно смотреть в зеркало? Он знал, что услышит этот вопрос так скоро, но все равно оно, словно нож, воткнулось куда-то в живот, неприятно ковыряясь в кишках и вороша всех дохлых бабочек. — Да. — Спасибо за честность. Ты говорил об этом с Би? — Нет. — Почему? — На этот вопрос нельзя ответить да, или нет. — Хорошо. Ты собираешься с ней поговорить на эту тему? — Возможно. — Лучше, чем ничего, — Нил слегка морщится, смотрит в окно на долю секунды. Он тянется к Эндрю и забирает сигарету с рук. Делает затяжку. Назад не возвращает. — Я не буду спрашивать у тебя причину. Захочешь — расскажешь. Но я спрошу другое. Хочешь ли ты, чтобы я был с тобой в такие моменты? Эндрю смотрит на тлеющую сигарету между чужих загрубевших пальцев. Он ощущает почти физическое разочарование. Но он больше не слышит вой осколков. Голос Нила успокаивает. Как бы не было отвратительно это принимать. — Я ненавижу тебя. — Спасибо, что напомнил, но это не ответ на вопрос. — Ответ. — Хорошо. Нил тушит сигарету о подоконник и спрыгивает с него, делая шаг ближе. Рука, покрытая этими отвратительными шрамами, упирается возле бедра Эндрю. Эти шрамы уродливые, но он почему-то не может больше представить Нила без них. Словно они его важная часть. Он не сдерживается, касается пальцами особенно огромного рубца возле большого пальца, что тянется к запястью. Нил улыбается, поддается ближе и заглядывает в глаза. Молчит. Этому вопросу не нужна огласка. Он читается в воздухе, в ледяных глазах, в мягком выражении лица. — Да. Он не знает, отвечает на немой вопрос, что колышется в воздухе, или на тот, что был до этого. Но это и не важно. Уже не важно. Чужие губы на своих ощущаются так правильно. Так хорошо. Они заставляют забыть об осколках. Об утихшем вое. О руках, которые немного покалывают. Эндрю поддается вперёд. Нил медленно проталкивает свои пальцы между пальцев Эндрю, переплетая их и немного сжимая. Большой палец продолжает гладить поверх разноцветных пластырей. Нежно. Почти не ощутимо. Так раздражающе хорошо. Поцелуй выходит ленивым. Они не гонятся за страстью или временем. Никто не удивится, если увидят их в такой позе. Эндрю хочется выть вместо осколков. Это так не правильно. Так ужасно. Так отвратительно. Но Нил продолжает его целовать, сжимая только его руку. Он не трогает. Не касается нигде, кроме этой дрянной ладони. Она ведь даже не его. Да. Не его. Это ужасно. Ужасно. Ужасно ужасно ужасно. Он его ненавидит. Сильно. Невыносимо. Очень ненавидит. Поддается ближе, кладет свободную руку на затылок и подтягивает к себе. Тепло чужого тела так знакомо, так хорошо. Они стоят почти впритык, но Нил все ещё не касается. Все ещё стоит на мизерном, но расстоянии. Эндрю отстраняется, облизывает губы, смотрит из-под век. — Я тебя ненавижу. — Я знаю. Как на счёт мороженого?