teacher's angel

Запах ладана слишком отчётливый, застревает в лёгких и царапает горло в удушливом спазме. Тишина храма успокаивает. Пресвятая Богородица следит за каждым его шагом с иконостаса. Чонин поджимает губы и мысленно извиняется за свою невежественность. Сейчас около пяти утра, зимнее солнце ещё не успело взойти на горизонт, а он уже на утреннем и одиноком благослужении. Аккуратно проводит куском ткани по рамам икон, убирает догоревшие свечи, подметает пол. Здесь холодно, продувает из щели под дверью. Кожа на торчащих костях покрывается мурашками. Если быстро закончит, то сможет после завтрака прийти на утреннюю молитву раньше всех. Преклонить колени и зачитывать молитву заплетающимся языком куда лучше, чем давиться овсяной кашей на воде и куском хлеба с маслом. Он искренне благодарен Богу за хлеб насущный, но еда сильно мешает его цели. Его с пелёнок учили терпеть ради высшего блага. Нам ниспослали испытания, дабы проверить силу воли. Еда – слишком большое искушение и оттого запретный плод. Какой силой будет обладать вера, если поддаваться каждому искушению? Миссия Чонина, безусловно, сложна, но и от этого всё более важна. Он ангел. А ангелам не положено есть, это пагубно влияет на невесомость. Эфемерная красота, дарованная ему Свыше, нуждается в постоянном подкреплении и приумножении. Это проверка его веры на прочность. Маленький литой серебряный крестик на шее ощущается холодильным клеймом. Он всю ночь пролежал на крашенном в белый подоконнике, прямо возле витражного окна. Безумно красивого, но очень старинного и ужасающе холодного. Серебро впитало в себя вьюгу февральской ночи и теперь ощущается глыбой льда на белоснежной, тёплой, юношеской коже. Закончив со служением, он наматывает на шею белый шерстяной шарф и кутается в пальто. Выходит на улицу, прямо навстречу жёсткому ветру, который скребёт своими когтями по щекам и носу, вызывает хрупкие слёзы в уголках глаз. Идёт по территории монастыря больше по памяти, ведь знает каждую каменную тропинку наизусть. Фонари отдают лёгким тёплым свечением. Что-то тёплое в его жизни мгновенно вызывает отторжение и диссонанс. Не под стать заледеневшему мальчику купаться в лучах тепла. Оно вызывает слишком сильную зависимость. Мгновенное привыкание. Если допустить каплю нежности в своё сердце, то обратно можно не достать. Поэтому требуется не допускать подобных моментов. Чонин весь состоит из острых углов, неприглядных плоскостей и божественной возвышенности над окружающим его миром. Его жизнь – утопия. Идеальный симбиоз закалённости характера и неприглядности внешней оболочки. Он – это зима, метель, разбитый градусник и абсолютная апатия. В его келье только деревянная кровать с пружинами и тоненьким матрасом, старинное зеркало в пол с потёртой рамой и письменный стол со стулом. На столе маленький розовый дневник с закладкой в виде иконки. Каждодневный ритуал простой до невозможности. Снять с себя всю одежду, встать напротив зеркала и смотреть. Пересчитывать подушечками пальцев выпирающие рёбра, представлять, что это ступеньки в рай. Такой недоступный, но такой манящий. После нужно провести ладонями по тазобедренным косточкам. Кожа у него сухая, сильно шелушится и покрывается мурашками от любого прикосновения. Но он никогда не даёт прикоснуться к себе кому-либо другому. Только лично он может исследовать окрестности своего храма. Главное, не делать это слишком часто, ведь прелюбодеяние является страшным грехом. А он не грешен. Он – из лика святых. Потом следует взять в руки дневник, открыть чистую страницу. Сделать заметку дрожащими от сухого голода пальцами: «Оно везде, во мне, снаружи и внутри. Невидимо для всех, но так заметно для меня. В раю нет ныне больше места для меня.» Это его личная ипостась. Деревянный крест над кроватью – незримый зритель. Свидетель. Соучастник. Сливается с покрашенными в бежевый стенами. Молчит. Чонин кладёт дневник на место. Отодвигает в сторону край одеяла. Ложится на кровать, закрывает глаза. Перьевая подушка нежная, но матрас жёсткий. Одеяло слишком тонкое для того, чтобы согреть, но достаточно тёплое для того, чтобы не дать умереть от переохлаждения. Сил больше нет. Все, что были, пришлось потратить на внезапную прогулку до храма. На сон у него есть два часа максимум. Засыпает с мыслью о том, насколько же человеческое тело несуразное, раз нуждается в чём-то настолько приземлённом и грязном, как сон. Или пища. Открывает глаза спустя два часа. Встаёт медленно, с трудом. Чем тяжелее существование в бренном теле, тем выше одухотворённость души. В глазах темнеет, а во рту противный привкус аммиака. Облизывает губы несколько раз, чувствует, насколько они иссушены. Но это мирские проблемы. Его цель – всевышняя. Натягивает плотный белый свитер с чересчур длинными рукавами. Крестик не снимал, заснул вместе с ним. Шёпотом проговаривает молитву. Выходит на улицу. Солнца всё ещё нет, но уже чуть светлее, чем пару часов ранее. Снег под ногами хрустит и сияет в свете фонарей. Красиво. Заходит вместе с остальными в актовый зал, что находится в соседнем корпусе. Занимает место подальше от входа, а то продувает. Весь зал окрашен такими же прекрасными витражными окнами. Чонин слышит, как на соседних лавочках кто-то шёпотом переговаривается. Такое неуважение поистине потрясает. Но он в свою очередь игнорирует невежество. Быть ангелом – значит проявлять терпение и смирение к окружающим. Как бы он не пытался не замечать удушливый шёпот неверных, всё равно краем уха выхватывал обрывки разговора. Они обсуждают его. Кто-то говорит, что Чонину бы не помешал дневной психиатрический стационар, а не место в православном училище. Мол, своей верой неправильной он плохо влияет на окружающую действительность. Слышать подобное смешно. Все эти люди не истинно верующие, лишь иуды в масках служителей бога. Всеми силами пытаются сбить его с верного пути. Это Господь проверяет его на крепость духа и истинность души. Пусть молитва очистит их от неверных помыслов. Он закрывает глаза и молится. За ниспослание ему крепости души, за достаток сил дойти до конца. За эфемерность и лёгкость тела. После его ждёт завтрак. Пища не надобна, если ты сам воплощение божественного. Она оскверняет чистоту тела кровью убитых животных. Хотя, овсяные зёрна вряд ли были жестоко убиты на скотобойне, но еда в любом своём проявлении скверна. Поэтому он отодвигает от себя тарелку с кашей и противным, жирным, плавающим куском масла в серединке. Это блюдо, если его можно назвать таковым, омрачает весь мир своим жалким существованием. Мерзотная серая масса на воде без сахара. С маленькими вкраплениями чего-то бежевого. Она растекается по тарелке словно что-то заразное. Чума в жидком виде, приправленная калорийным и дешёвым маслом. Будто это сможет кого-то обмануть и скрыть привкус трупного разложения утопленника. Берёт с подноса лишь небольшой кусочек хлеба и чай без сахара. Чай – это практически вода, а травы, с помощью которых его заваривают, они летом собирали сами. Собственными руками с волдырями мозолей. Труд искупали трудом. По какой причине ему можно есть хлеб, пока не придумал. Голова в последнее время работает плохо, он едва способен произнести целое предложение. Зато лёгкость, распространяющаяся по телу, покрывает этот недостаток с лихвой. Предсмертная агония в попытке достичь незримого идеала. За своим столом сидит один. С начала этого года он лишился всех немногих друзей. Вера забирает у него всё, но он знает, что в итоге получит куда больше, чем все остальные. Это плата за попытку прикоснуться к божественному. За его плечами десятки ангелов хранителей, апостолов и святых. Ждут, когда он сам станет одним из них. Избран кем-то невидимым, но таким могущественным. Но надо заметить, что кое-кто в его жизни всё-таки остался, несмотря на попытку полного побега от удушающего социума. Этот кто-то сидит за учительским столом и смеётся, иногда поглядывая на него и корку хлеба в его руках. Помешивает чай железной ложкой, стучит ею по дну стеклянного стакана. Звук разобрать практически невозможно в рое сплетен, разговоров и смеха. Но всё естество Чонина, каждая его клетка и молекула тянется к нему. К его проповеднику в мире греха и черноты. Столовая непропорционально длинная, но при этом слишком узкая. Обставлена деревянными столами с выцарапанными на них рисунками и надписями. Старые стулья противно скрипят от каждого движения. Но не то, чтобы у него были силы на большее, чем катать в пальцах хлебные шарики. Вся посуда тут была покрыта мерзким жёлтым налётом. В свете, что проходил в столовую через огромные окна под потолком, этот самый налёт приобретал светло-зелёный отлив. Тошнило. Чонин резко встаёт со стула и тут же об этом жалеет. Он покачивается в сторону и хватается за угол стола. Звон в ушах сравним лишь со звоном колоколов. Перед глазами чернота. Но он не боится. Если тело уже на пути к вознесению и ослаблению оболочки, то его таинство ангельского причастия практически завершено. Зрение постепенно возвращается и приходится обратить внимание на взгляды, что на него направлены. Их много. Кто-то из серафимов потерял десятки своих глаз в белоснежных коридорах их корпусов. И теперь все эти глаза собрались в одном месте и пожирают его. Со вкусом. С лёгкой оттяжкой момента, когда они его раскусят и выпьют всю начинку. Пройдутся языком по костям и хрящам с особым удовольствием. Может, кто-то даже попытается раскусить его бедренную кость в надежде на дополнительную порцию, что спрятана внутри. Тщательно вылижут его кожу, будто это какой-то особый деликатес, сравнимый лишь с мраморной говядиной. Возьмут коктейльную трубочку и выпьют костный мозг до дна. А после выбросят его тушку к остальным объедкам и субпродуктам. Этим самым скажут, что шоу закончилось и самое время расходиться. Сладкого и многогранного в своём вкусе десерта не будет. Чонин быстрым шагом выходит из столовой. Показывает Чану жестами, что его тошнит, и скрывается за массивными дверями, оставляя десятки голодных за спиной. Он не цирковой уродец. К нему прикоснулось само божество. Туалет ещё более мерзкий. Здесь каждая маленькая плиточка на стене впитала в себя запах сигарет, спермы и грешности. Тут играют в карты на деньги, выясняют отношения насилием и режут себя в наказание. В воздухе стоит отчётливый запах хлорки и яблочного мыла для рук. Лучше Богу не знать, какие ужасы происходят в туалетах православных училищ. Чонин обещает самому себе, что никогда ему про это не расскажет. Он не будет лгать. Просто не расскажет всей правды во имя милости Божьей. Это тоже своего рода подвиг. Наверное, Бог поймёт его и простит. Ложь – это зло, особенно если ты врёшь кому-то настолько великому, но незнание… Оно всё-таки другое. Та же пластинка, но другой мотив. Хватается за край керамической раковины, и его рвёт. В основном желчью и кусочками непереваренного хлеба. Желудок разучился переваривать еду. Но это и к лучшему, ведь такова его цель. Это знак, что он всё дальше уходит от людского и приближается всё ближе к небесному. Вот-вот – и за спиной раскроются три пары ангельских крыльев. Прорастут прямо из рёбер, что обтянуты тонким слоем кожи. И он восстанет. Обретёт свою истинную форму, что по какой-то неведомой причине была заточена в человеческое тело. Умывает лицо ледяной водой и оседает на пол совсем без сил. Вдруг дверь кто-то открывает, и внутрь заходит Чан. Он пробегается взглядом по Чонину сверху вниз и поджимает губы. – Как ты себя чувствуешь? А ведь и вправду, как? У него ужасно саднит горло, голову разрывает непроходящей мигренью, а в желудке поселилась огромная пустота. Она надоедлива, настырна и постоянна. Он уже давно не чувствует голода, даже не помнит, каково это – быть голодным. Но она всё равно не уходит. Это напоминание. Искушение. Соблазн. Что будет, если попытаться её заполнить? Проверить ему нельзя, иначе главный труд его жизни будет напрасен. Это проделка дьявола. Испытание. – Устал, – его путь длинный и извилистый. Последний месяц ему сложно даже поднять руку и взять стакан воды. Чонин откидывает голову на плитку за спиной. Она холодная. Это привычно. Хорошо. – Сможешь дойти до кельи? Не сиди на холодном, иначе простынешь, – Чан подаёт ему руку и помогает подняться, хоть ноги практически не держат. Его рука тёплая. Это непривычно и чужеродно. Но тоже почему-то хорошо. – Может, мне попозже принести тебе чаю? – Нет. До комнаты идут вместе и в тишине. Чонин думает о рае. Небесных водопадах, эфемерных облаках и перьях. Он часто о нём думает, потому что успокаивает. Приятно знать, что после смерти его ждёт что-то приятное. Иначе умирать было бы совсем тоскливо. Да и в жизни тогда не было бы никакого смысла. На прощание Чан даёт ему пригоршню леденцов с мятой и просит зайти после занятий. Леденцы Чонин кидает в нижний ящик стола, а сам подходит к зеркалу. Поднимает свитер и смотрит на очертания рёбер, болезненно плоский живот, обхватывает запястье пальцами руки. Чувствует поистине детскую радость, когда между ними остаётся много свободного места. Но на своё лицо не смотрит. Оно давно стало мыльным пятном в его памяти. Чем-то далёким и размазанным. Покрытым толстым слоем пыли и тщательно спрятанным. Будто его лицо – это рисунок маслом на холсте, по которому художник прошёлся старой и грязной тряпкой, отчего всё нарисованное слилось в одну сплошную грязевую кучу. Не помнить своё лицо – легко. Не знать обхват живота, измеряемый пальцами, – смертельно. Это знание важно. Это путеводная нить к Эдему. Божьему суду. У него есть всего час до начала первого занятия. Сегодня понедельник. Третье февраля две тысячи третьего. Восемь ноль пять утра. На столе в углу стоят часы, которые противно тикают. Иной раз хочется кинуть их в стену. Сломать на мелкие осколки стекло, растоптать стрелки, пустить примитивный механизм на прямое столкновение с покрашенными стенами. Но он держится. Пока что. Иногда в нём слишком много эмоций, а иногда их нет вовсе. Он словно находится между двух миров. В пограничье здравого смысла и извращённой веры. Последнее выигрывает незримый бой. Адрес: где-то возле лобной доли номер семь-семь-семь. Оставить возле двери до востребования и не вскрывать! Чонин в своём уродстве преисполнился давно. Породнился с пространством и временем, где он – набитая синтепоном кукла. С кривыми руками и ногами, без одного глаза и потерявшейся туфлёй. «Нужно уметь здраво оценивать свои возможности и не пытаться прыгнуть выше головы». Он перепрыгивает головы неистинных, как лужи после ливня на асфальте. А когда-то эти головы будут красоваться на железных пиках, возвышаясь над окружающим миром и смотря на купола церкви. Его тело уродливо, а душа незрима. Первой парой богословие. В кабинет не заходит, а влетает, поддерживаемый нераскрывшимися крыльями. Всегда первая парта, на другие даже не смотрит. Быть первым – значит не допускать мысли о том, что кто-то может себе позволить быть лучше его. Чан что-то старательно пишет на доске белым мелом. Для остальных он Кристофер, но только для него Чан. Быть особенным приятно. Как выиграть ненужную плюшевую игрушку в автомате. Бесполезно, но душу греет сам факт победы. Чонин и в правду пытался не породниться с теплом, но в итоге пошёл на некоторые уступки, ради которых когда-то пришлось пожертвовать стаканом сока на ужин. Прикасаться к рукам – можно, но не дольше пяти секунд в уме. Обменяться мыслями о предстоящей службе тоже, но без малейших ноток чего-то похожего на радость в голосе. Никаких встреч глазами, а тем более губами. Без пересчёта рёбер чужими руками. Но какой бы ультиматум он не поставил, Чан всегда найдёт способ его сломать и прокрасться ближе допустимого. Он изобретатель особого диалекта. Игрок без знания правил, но с четырьмя тузами на руках и даже картой плюс четыре. На всякий случай. И с пиалкой мятных леденцов на столе. Там ещё рядом стопка книг с некрасивыми обложками без картинок, пара простых карандашей и деревянный крестик. Чонин открывает тетрадь и рисует маленького ангела на полях. Такого крошечного и смешного. Показать бы кому, но у него нет никого, кроме расстройства пищевого поведения и нездоровой формы нарциссизма. А значит, их уже трое. Трое – это уже маленькая группа, кружок по интересам или просто молчаливые собеседники. С ними можно играть в вечные прятки, потому что бестелесные аффекты осязаемостью и логическим мышлением не обладают. Они только шепчут на ухо маленькие секретики и ругаются в пересчёте библейских страниц. Ещё можно вместе с ними набирать цифры на новеньком Сони Эриксон и вслушиваться в звук нажимаемых кнопок. Телефон ему подарил отец на семнадцатый день рождения, попросил писать почаще и уехал обратно к второй семье. Поэтому теперь телефон лежит на дне ящика, тщательно укрытый стопкой полотенец. Когда он включал его в последний раз, то там было ровно ноль пропущенных звонков. Чан что-то увлечённо рассказывает, изредка поглядывая на доску, а Чонин поглядывает только на него. Мечтает поймать его взгляд и задержать на доли секунд. Это будет сегодняшней наградой за ноль калорий. Но он не обращает на него никакого внимания, лишь слушает ответ мальчишки с соседнего ряда, который тоже сидит за первой партой. По щеке начинает течь одинокая слеза, которую он стирает рукавом свитера. Это нечестно. За окном идёт снег, батареи в учебной аудитории работают на полную мощность. Сухой воздух сушит и без того безжизненную кожу. Глаза слипаются от усталости и хрупких слёз. Ангел, пойманный в ловушку клетчатыми страницами тетради, оказывается жестоко перечёркнут. С нажимом шариковой ручки. Считается ли это убийством себе подобных? Едва ли. Чонин, в отличие от карикатурного рисунка, ангелом является по своей сути. Заточённым в нелепое человеческое тело с недостатками в виде потных ладошек, несуразных складочек и анархии в мыслях. Небесные существа таким не обладают. Они ничем не обладают. Это полная аморфность и бестелесность, помноженная на грани чувств и долга, что человеческому восприятию не понять и не осмыслить. Это искусство в высшей форме его проявления. Когда Чонин выходит из аудитории, кто-то берёт его за руку и заводит обратно в класс. Обхватывает тончайшее запястье, замотанное в шерстяную вещь, как в подарочную упаковку. Он сам своего рода подарок, только разве что без причудливого бантика на голове. Отсчитывает в уме пять секунд и вырывается из хватки. Чан неловко прокашливается и ждёт, пока уйдут все остальные студенты. После прикрывает за ними дверь и отходит обратно к учительскому столу. – Ты же понимаешь, что всё, что с тобой происходит – это нездорово? – будто между делом интересуется он, перекладывая страницы документов одну за другой. – А что в вашем понимании здоровье? – Чонин отходит обратно к своей парте и кладёт на неё черную кожаную сумку. Перебирает иссушенными пальцами карабины и заклёпки. – Что угодно, но не это, – вздыхает и отводит взгляд к окну. – Я не хочу, чтобы ты умер прям на моём занятии. – Вас интересует только то, что в случае моей смерти на Вашем занятии виноваты будете Вы? – Чонин еле слышно смеётся. Это забавляет. Чан раздосадованно пожимает губами. Осознает, что неправ. Но Чонин прощает ему эту оплошность. Он же создан для прощения всех ошибающихся. Только вот бы никто не заметил, насколько трудно ему составлять слова в предложения и как дрожит обессиленный голос. – Зачем ты это делаешь? К чему всё это? Другие ученики таким не занимаются, они нормальные. Чонин берёт сумку обратно в руки и молча уходит, несмотря на возражения и летевшие в спину извинения. Слово нормальность он с детства слышал своим вторым именем. Только в отрицательном ключе, как попытка уколоть и выдвинуть обвинение. Все в этом мире абсолютно нормальные, кроме него самого. Он единственный в своём роде, кто перешагнул порог типичности, как только родился. Буквально вся его жизнь была построена на том, чтобы вписаться в узкие и неудобные рамки нормы. Они больно сдавливали плечи и мешали дышать. Зато всем вокруг спокойнее, когда не нужно пытаться починить сломанное звено цепи в конвейере людских жизней. Система не заложила в людей понимание, что есть система. Поэтому такие, как он, выбивающиеся, вынуждены страдать поодиночке, иногда, в качестве редкого исключения, находя себе пару. И плодить таких же сломанных, надеясь, что когда-нибудь генетика даст сбой и получится здоровое звено. Только они не учитывают, что извечная дилемма между наследственностью и воспитанием тоже играет немаловажную роль. У росинки не родятся апельсинки, как не старайся. В коридоре светло и холодно. Холод спасает, он родной. Наверняка в утробе матери температура была минусовой. Он охлаждает солнце, губит цветы и возводит на небо зимнюю ночь. Делает всё для того, чтобы не выбиться из собственного графика самоубийства. Медленного и безумно сладкого. Оно пачкает пальцы в пёстрый розовый. Заставляет захлёбываться своей ничтожностью, вскрывает старые надрывы на сердце. Но от этого становится всё аппетитнее. Его пища – это попытка достичь незримого идеала, даже если в ответ придётся отдать всё, что у него есть. А этого не так уж и много. Только розовый маленький блокнотик, размером с ладонь. И пара литых крестиков. Больше такому, как он, никогда не светит. Его богатство незримо, оно духовное. Остальные занятия проходят словно в прострации. Он не помнит ни названия предметов, ни имена преподавателей. Быть нормальным – легко. Выбиваться из корня уравнения – смертельно. Приходит в себя только во время обеда. Презрительно смотрит на рис с маленькими кусочками говядины, утонувшими в жире. Если бы не небесный долг, то Чонин бы тоже утонул в жире. Эта мысль отрезвляет. Напоминает о насущном. Сейчас его проблема сидит за соседним столом и искоса виновато поглядывает. Деревянными палочками цепляет кусочки мяса и подносит ко рту. Прожёвывает тщательно. Чонину нравится смотреть на то, как едят другие. Пусть они захлёбываются в калориях и углеводах с жирами. Он будет пить приторный компот с плавающими кусочками размороженных фруктов, которые больше походят на порезанные кусочки человеческих органов. Замечает на себе взгляды тех, кто ещё утром переговаривались о надобности его психологического освидетельствования. С удушающим комом в горле и приступом учащённого сердцебиения берёт в руки палочки. Цепляет пару зёрен риса и подносит ко рту. Это отвратительно. Абсолютно точно неправильно и ужасающе. Попытка сбить его с пути. Но он не может показаться больным, хотя уже давно это сделал. Если он не поест, то кто-нибудь точно расскажет администрации. В больнице будет плохо. Там будут капельницы с жидкой едой, что после будет выходить в слив туалета в попытке очищения. И свирепые толстые медсёстры, что будут давиться завистью и выплёскивать свой яд на него. А такого никому не надо. Он не хочет провести остаток жизни замотанным в белую рубашку и ненавидя себя сильнее прежнего. А самое главное, в больнице не будет Бога. У него есть теория, что милость господня не распространяется на истинно душевно больных, заточенных в исправительных учреждениях. Чонин не больной, он избранный. И это ещё ужаснее, ведь буквально все пытаются ему внушить неадекватность собственных действий. Это не так. Не правда. Терпи. Терпи. Терпи. Вкуса отваренного риса он не чувствует. Лишь перекатывает зёрна на языке, пытаясь отогнать рвотный рефлекс и улыбнуться. Получается скверно. Из-за них потом придётся провести некоторое время в туалете, засовывая дрожащие пальцы глубоко в глотку. Пытаться очиститься не только духовно, но и физически. Царапать тонкими и ломкими ногтями слизистую горла, задыхаться в удушливом рвотном спазме. Чувствовать, как этот самый рис выходит в канализацию. И что самое ужасное – пытаться не задохнуться в отвратном запахе яблочного мыла для рук и спермы. Потому что кто-то наверняка будет заниматься мастурбацией в соседней кабинке. Прямо в пятидесяти метрах от храма божьего. Какое гадство. Те, кто прожигали его взглядом, отвернулись после того, как увидели, что он всё-таки ест. Значит, его жертва была не напрасна. Зато кое-кто другой взгляд не отводил. Спокойно следил за каждым действием, улыбаясь коллегам-преподавателям на их ужасные шутки и рассказы о детях. Чонин детей не любит. Иногда он может сидеть перед зеркалом часами. Рассматривать каждую складку, неприглядную выпуклость и неровность кожи. Проводить кончиками пальцев по выпирающим костям, считать позвонки. Обхватывать пальцами лодыжки, измерять в сахарозаменителе сегодняшние калории. Проводить по волосам руками и детально изучать пряди, что остались в руке. Это что-то вроде его награды, его наркотика. Подобный образ жизни вызывает привыкание, от которого не отмыться. Такое остаётся навсегда, меняет образ мышления на всю оставшуюся жизнь. Хотя Чонин считает, что ему осталось недолго, и искренне радуется этому. Ведь такой исход событий значит, что он добьётся своей цели. Ему незачем жить, если он не послужит примером для остальных избранных. Или безвозвратно сломанных и отчаявшихся. Кто-то стучит в дверь его кельи. Чонин быстро надевает на себя длинную хлопковую пижаму и открывает дверь. Конечно же, это Чан. Больше некому приходить к нему после занятий. Тот стоит виновато, опустив голову с маленькой коробочкой сока. – Я хотел извиниться, если обидел тебя сегодня, – говорит он шёпотом, боясь, что кто-то может их услышать. – Я не имел в виду что-то плохое, надеюсь, ты это понимаешь? – Да. – Тогда я могу зайти? Это тебе, – и протягивает коробочку сока в наверняка тёплой руке. – Нет, – Чонин облокачивается на дверь, пытаясь скрыть факт, что в глазах потемнело и он практически ничего не видит. – Уже поздно, простите. – Ничего, я понимаю. Мог и сам догадаться, – взъерошивает свои волосы и отступает назад. – Тогда спокойной ночи? – Да, спокойной вам ночи, – и закрывает дверь. Прижимается спиной к двери и слушает тихие шаги. Монотонные. Уверенные. Как только за дверью больше ничего не слышно, сжимает в руке коробочку сока со всей силы. Коробка лопается, и сок, апельсиновый, начинает беспрерывно течь по руке. Пачкает в оранжевый белоснежную рубашку и не собирается останавливаться. Стекает мерзкими, липкими струйками к локтю, пропитывает ткань. Зачем он его принёс? Неужели настолько недогадлив, что думает, будто Чонин его и в правду выпьет? Или это такой неуместный жест поддержки? Глупые слёзы начинают течь сами. Стекают вниз по фарфоровой коже, оставляют противные мокрые следы на щеках. Чонин неотрывно следит за каплями сока, что стекают по руке на пол и текут вниз по предплечью. В голове пусто, ни единой мысли. Лишь оглушающая пустота. Желудок скручивает в больном спазме. Когда организм истощён и голодает, то бросается на любой намёк на пищу. Сейчас нет ничего важнее жидких калорий в его руке. Даже навязчивая идея с ангельской сутью уходит на второй план. В этот самый момент он просто голодающий ребёнок, который нуждается в помощи. Ни больше, ни меньше. В прострации подносит руку ко рту и жадно слизывает капли. Он так давно не чувствовал вкуса. Пусть даже это всего-навсего химический апельсин, который ощущается ядерным взрывом во рту. Выжигает слизистую оболочку, уничтожает всё, что было тщательно построено до этого. Медленно оседает на пол, когда понимает, что вся рука кристально чистая. Бросает несчастную коробку в сторону и обхватывает руками колени. Долго смотрит. Превозмогая себя, тянется рукой к небольшой лужице на полу, что успела натечь. Макает в неё пальцы и, проглатывая чувство жалости к самому себе, подносит их ко рту. Сок с пола ничем не отличается от сока с руки. Разве что пыли чуть больше. Отдёргивает руку и заливается слезами. На коленях ползёт к ящику стола и открывает его. Хватает кипу леденцов, пару мюслей и небольшую шоколадку в фольге. В истерическом приступе, чуть ли не с упаковкой, съедает всё. Но главным всё равно остаётся факт, что он ест. Не пару зёрен риса, чтобы не прослыть сумасшедшим. И даже не кусок ржаного и чёрствого хлеба, лишь бы не упасть в голодный обморок. Он ест, потому что ему надо. Это грехопадение в чистом виде. Он предал все идеалы, что у него были. Чистота тела и разума канула в лету. Его истощённый организм пытается выжить. Но нужна ли ему эта жизнь? Чонину противен факт, что он не может убить себя. Ведь это автоматически означает, что он согласен с жизнью. Хоть это и не так. Он любит свободу, а главная её суть – в выборе, когда умереть. А у него этот выбор нагло забрали. Отобрали и повесили на стену в милой рамочке. А ещё больше его злит факт, что расстройства отобрали у него самое главное – знание, как он выглядит на самом деле. Неряшливые картинки в зеркале не являются правдой. Это следствие извращённого мышления. Он не знает, как выглядит, и вряд ли узнает когда-либо. Эта тайна ему неподвластна. Библия вполне себе может дать ответ на вопросы: «Что будет после смерти?» или «Как правильно жить?». Но она никогда не вернёт ему знание собственной внешности или тела. И сидя в своей маленькой келье, в окружении фантиков, фольги и бумажной упаковки, ему впервые искренне себя жаль. Противно до дрожи. Неистово хочется вспороть себе живот и вывесить на общее обозрение факт собственной грешности, которую так старался избегать. Правда в том, что Чонин действительно ангел. А ещё большая правда состоит в том, что он до ужаса себя ненавидит. Эта ненависть поселилась в нём словно червь-паразит. Её невозможно заметить в самом начале. Прячется. Медленно клубится внутри, растёт день за днем. Можно даже подумать, что это всего лишь простуда. Обычный штамм гриппа, что исчисляется десятками. Зреет. Тихонько достигает своего пика. А после – выбрасывается в поток сознания, уничтожая всё на своём пути. И ты больше не милый мальчик с очаровательной улыбкой и крестиком. Теперь ты – нечто уродливое. Постыдное. Самое время падать на колени и просить у Бога прощения за сам факт своего рождения. Стыд – чувство коллективное и социальное. Оно просыпается во время нахождения в обществе, но потом перерастает во что-то абсолютное. Даже наедине с собой ты не можешь быть уверен, что не заплачешь от позора (личного) и не убежишь под тонкое одеяло, мечтая не существовать вовсе. Поэтому теперь Чонин стоит всё в том же храме и просит милости. Не денежной. Духовной. Ему кажется, что все вокруг знают, что произошло вчера вечером. Знают и смеются. Тыкают своими потными и толстыми пальцами ему в хрупкую спину. Насмехаются над набранными килограммами: он давно не взвешивался, в училище нет весов, кроме кухонных. Но сегодня утром он обнаружил некрасивую складочку, состоящую из кожи и жира. Возможно, она была там и раньше. Просто сейчас у него появились новые причины для поиска недостатков. Он молча стоит поодаль от всех остальных. Кто-то протирает иконы тряпочкой, а некоторые переговариваются шёпотом. Чонин убирает уже сгоревшие свечи и думает. Дрожащими пальцами кладет свечку одну за другой в маленький пакетик. Старается не смотреть на свои худощавые ноги, обтянутые тканью штанов, потому что знает, что если посмотрит, то непременно расплачется. Вдруг кто-то кладёт руку ему на плечо, отвлекая от общественной работы, призванной искупать смертные грехи. Поможет отмыться от факта чревоугодия ему только смерть. Чонин знает это давно, поэтому не боится. – Ты не против выйти и поговорить? – Чан убирает свою руку, наверняка успев прощупать выпирающие косточки. Оглядывается по сторонам и идёт к выходу из храма. Чонин идёт за ним, в спешке отдавая кому-то в руки пакет. Они выходят на улицу. Приходится посильнее закутаться в пальто и прикрыть лицо шарфом. По утрам здесь очень красиво. Снег лежит по всему периметру и переливается в солнечном свете. На дорожках виднеются многочисленные отпечатки чьих-то ботинок, а это доказывает, что здесь кипит жизнь. Сверкает всеми оттенками, от мрачного чёрного вплоть до небесно-голубого. Принимает причудливые геометрические формы. Видоизменяется. Молча они подходят к ближайшей лавочке, что находится под большим деревом. На нём уже нет листвы, лишь голые ветки, присыпанные кусочками снега. Чонин себя тоже чувствует голым, но без приправы. Остаётся только полить оливковым маслом и можно запекать при температуре двести градусов пятнадцать минут. Чан вздыхает и осматривает окрестности, будто видит их впервые. – Здесь красиво, да? – вопрос не предназначается ему, но ответить он обязан. Это очевидная мысль, адресованная природе. – Да. – Мне кажется, что вчера своими извинениями я сделал только хуже, – Чан поправляет капюшон куртки и старательно пытается не смотреть в его сторону. – Это так? – Возможно, – Чонин пинает снег мысом ботинка и смотрит на облака. Совсем скоро он будет одним из них. Могущественной пустотой, которую невозможно увидеть. Лишь знать, что она где-то рядом. – Я правда не хотел… Мне сложно угадывать, что именно я должен сделать, чтобы угодить тебе. – Для начала можете избавиться от чувства излишней ответственности за мою жизнь. Это не надобно, – Чонин слегка улыбается уголками губ. Его смешит то, как кто-то может быть заинтересован в сохранности жалкой жизни. Для него смерть не финал, а начало. Небеса ждут его. – Это просто дружеская помощь, я волнуюсь за тебя, – он смеётся и откидывается на спинку лавочки. – Откуда в тебе такая страсть к смерти? – Это мой долг. Я не уйду отсюда, а вернусь туда. Там мой дом. Чан долго молчит, обдумывая что-то своё. Теребит молнию на куртке и задумчиво смотрит вдаль. Мимо иногда проходят другие студенты, совсем не обращая на них внимания. Четвёртое февраля. Одиннадцать утра. Вторник. – Мне, наверное, надо позвонить твоим родителям и пригласить преподавателей на собрание. – Но вы не будете это делать, – не вопрос. Утверждение. – Да, не буду, – Чан кладёт руку ему на ногу, заставляя этим перестать качать ею. Всё ещё не смотрит на него. Слегка сжимает его ляжку, всего на доли секунд. Тепло от ладони сжигает кожу даже сквозь ткань. Отпускает. Убирает руку в карман, будто ничего и не случилось. Так тому и быть. – Почему? – Чонин впервые за это утро смотрит на него. На точёный профиль и растрёпанные волосы. Выглядывающий воротник белоснежной рубашки. Ищет маленькие звёзды в белках глаз. Чан лишь пожимает плечами и уходит обратно в храм, оставляя его одного, в окружении белых-белых облаков и холодного ветра. Пускай. Чонин подставляет лицо холодному ветру и медленно проводит кончиками пальцев по призрачному отпечатку руки. Царапает ногтями джинсу, будто хочет смыть с себя это прикосновение. После лишь вновь нежно гладит и улыбается, но как-то вымученно. Искренности в нём где-то на самом донышке, а что-то выходящее за рамки страданий и ненависти – вызывает отторжение. Ненавидеть Чана было бы намного легче, чем проникнуться хоть чем-то иным. Но почему-то у него не получится ни то, ни другое. Завтрак решает пропустить, чтобы минимизировать риски повторения вчерашнего. И не так уж и важно, речь идёт о рисе или соке. Отсиживается преимущественно в туалете, но иногда выходит в коридор. Медленно бродит по пустым и лиминальным пространствам, подгоняемый ветром из щелей под окнами. Заглядывается на ветхие, выкрашенные по многу раз карнизы. Считает выбившиеся петельки из штор и сбивается после числа семьсот шестьдесят три. Скрипит паркетом, дверными ручками и коленями. Ищет. Хоть какое-нибудь присутствие божественного этому месту бы не помешало. Кроме Чонина, разумеется. Там, где бог должен царствовать, находится лишь сплошная пустота. Пустые коридоры помноженные на пустые кабинеты. Но, наверное, это правильно. Вера строится на вере, как бы парадоксально это не звучало. Верить в доказательства может каждый, но вы попробуйте без них. Мы живём в мире аквариумных рыбок, где каждая рыбка считает себя кем-то: великим или не очень, добрым или смелым, безбожным или верующим. Зацикленность. Чем дальше мы от Бога, тем ближе к нему. Потому что общество движется по бесконечной петле, вынужденное в итоге вернуться туда, откуда начало. Может, не сейчас. Но в итоге-то мы всё равно будем приносить фрукты в храм и радоваться дождю. Поэтому он считает себя верующим, опередившим время. Чонин уверен, что ему нет места в этом мире просто потому, что он не отсюда родом. Это место никогда не было его домом. Лишь испытанием. Временным пристанищем. Ему незачем привязываться к мирскому, если его место там. Среди таких же избранных. На занятии Чана голову не поднимает. Понуро сидит, рисуя каракули на полях тетради. Даже не ангелов. Слушает тихий приятный голос и иногда кривит губы, когда слышит другие. Чан – своего рода личный трофей. Единственный, кто смог разглядеть красоту в уродстве. Найти хрупкую душу в лабиринтах рёбер, артерий и ресниц. Поэтому только Чонин имеет право быть его любимчиком. Украдкой поглядывать на него в столовой, оставлять короткие записки на столе в канун каждого праздника, ставить подножки другим ученикам, которые могут подумать, будто они важны. Чонин – верхушка иерархии. А начальников принято слушать. Вот он слушает Бога, а остальные слушают его. Не он придумывает правила, и не его вина, если вас они не устраивают. Интересно, а что о нём думает сам Чан? Видит ли его насквозь? Хотелось бы думать, что нет. Дальше фасада заглядывать неприлично и неловко. Откровенность пагубна для любых отношений. Все люди по своей природе мерзки. Губят все хорошее и не похожее. Постоянно ищут козла отпущения и радуются, когда находят. Сплетни, интриги и всё остальное – вполне в их духе. Чонину хочется верить, что его преподаватель не такой. Не избранный, но понимающий важность этого статуса. Преклоняющийся. Чан молчит и отводит взгляд. А значит, он уже пробрался ближе допустимой границы. Но как же не хотелось его терять, особенно учитывая то, что он и так потерял всё. Это все забрало расстройство пищевого поведения. Отношения с людьми, способность говорить правду (потому что всё, что ты скажешь, будет наглой ложью), здоровую любовь к себе и своему телу, жизнь без чувства вины за каждый съеденный кусок, который ощущается неподъёмным грузом на шее.  Чонин правда любит себя, просто нездоровой любовью, завязанной на жгучей ненависти. Кто сказал, что в этом не чёрно-белом мире нет места для отвратительной любви? Он готов вспороть свои руки маленьким лезвием от канцелярского ножа и вытащить на свет все те залежи жира. Проводить ещё-ещё-ещё лезвием по коже, захлёбываться в собственной крови и смотреть на пульсирующие мышцы. И всё ради того, чтобы взмыть далеко вверх. Потерять телесный облик и стать чем-то удивительно невидимым. Бестелесным. А ещё, если быть совсем уж честным, он до ужаса голодный. Этот голод навязчив и всеобъемлющ. У него нет начала и нет конца, только острая боль, которая будет с тобой всюду. От неё невозможно сбежать, она всегда пойдёт за тобой следом. Из-за недавнего инцидента приходится всё начинать заново. В том числе и голодать снова. Проходить через все кошмары в который раз. И пытаться не впасть в приступ пожирающей истерики.  Чонин смотрел на трещины в стене и действительно хотел умереть. Это кажется более лёгкой участью, чем скручивающий внутренности первородный голод. Он един в своём начинании, уходящем далеко в рассвет человечества. Это самая базовая потребность организма, пренебрежение которой заставляет проходить через муки. А ещё хуже был психологический голод. Он знал, что даже если сорвётся и откусит маленький кусочек съестного, то всё равно не наестся. Можно было съесть всю столовую и закусить парой серафимов. Это бы утолило жажду пищи на физическом уровне, но абсолютно не помогло бы с психологической составляющей.  Как же он хотел есть. И это упорство действительно восхищает. Насколько же далеко может зайти человек в попытке достичь какого-то своего идеала, очень скверного и смешного. Вряд ли животные морят себя голодом и питаются божественным вмешательством, это людская прерогатива. Нет ничего хуже и одновременно прекраснее человека, готового на смерть, лишь бы вписаться в выдуманные рамки. Причём выдуманные им самим. Невидимые для окружающих, но так заметные для него самого.  Чонин всего лишь очередной крест на кладбище этой болезни. Если сопоставить со всем миром, то это всего ничего. Люди умирают каждый день по разным причинам, так почему бы и ему не умереть от голода? Забавно, что в две тысячи третьем люди всё ещё умирают от голода. Тем более, что этот голод – чистой воды саботаж. Если он сейчас спустится в столовую и попросит воды с хлебом, то… Ни к чему не придёт. Поесть тоже будет саботажем, только против себя самого. Здесь холодно. Из окон всё ещё продувает, а крест над головой всё ещё молчит. Может ли быть такое, что Бог подсматривает за ним через него? Тогда он в курсе мерзлотного грехопадения, Чонин не справился с миссией и предал его. Он не достоин. Прикасается рукой к шее, сжимает в ладони крестик и тянет. Чёрная верёвка не выдерживает и рвётся. Вытирает стыдливые слёзы и кладёт его в карман брюк. До лучших времён. Это не проигрыш, а просьба реванша. Неловкий вопрос о том, может ли он начать заново. А ещё ему стыдно за то, что приходится справляться с этим в одиночку. Что у него нет никого, кто мог бы помочь. Сыграть в спасителя всех невинных и несчастных. Чан не входит в категорию безвозмездных спасателей. Сегодня утром, когда он положил свою руку ему на ногу, была озвучена цена за его услуги. Чонин вполне бы мог её осилить. Закрыть глаза и представить, что это бренное тело – не его. Но почему-то хочется оставить хоть часть себя не запятнанной. Поэтому придется терпеть. И как же хорошо, что это у него отлично получается. Следующее утро начинается с того, что он сидит в маленькой кабинке общего туалета и плачет. Шмыгает носом и честно пытается не издавать лишних звуков. Зато в соседней кабинке кто-то слишком хорошо проводит время. Так он и сидит, упиваясь слезами под аккомпанемент хлюпанья смазки. Сюрреализм в чистом виде. Утирает ладонями слёзы и рвёт на маленькие части белоснежную салфетку. Она красивая. Фактурная, с узорами по краям. Чонин бы тоже хотел в следующей жизни стать салфеткой. Стоять без движения целыми днями. Находиться рядом, но при этом быть невидимым. О тебе не вспомнят до тех пор, пока ты не понадобишься. С последним пунктом он преуспел и в этой жизни. А желание стать невидимым для всех давно клубится в его извращённом сознании. Из кабинок они выходят синхронно. Неловко встречаются глазами и делают вид, что не знают друг друга. Хотя Чонин его прекрасно помнит, это один из тех, кто на первом курсе дразнил его за вес. Тыкал в него потными пальцами, которыми потом хватал с подноса свежий хлеб. И надрывно смеялся, подкидывая записки с оскорблениями в его вещи. Сейчас же всё изменилось. Теперь Чонин мог смеяться над ним, рассказывая всем, чем их однокурсник занимался в свободное время утром. Но вряд ли кто-то захочет с ним говорить, не боясь заразиться призрачной болезнью. Поэтому он опускает голову и молча выходит из туалета в просторный и одинокий коридор. Это место – училище – слишком карикатурное, серое и неправильное. Как можно молиться Богу, если полчаса назад ты резал свои руки маленьким ножом или рассматривал порнографический журнал, который теперь стыдливо прячешь под подолом пиджака? Вы берёте от Бога лучшее, потому что худшего в вас и так слишком много. В Чонине лучшее перекликается с прекрасным. Он из мира пряничных домиков, сахарных ангелов с шапочкой из глазури и двухцветных леденцов. Рябит от сахара, при том что в последний раз ел его несколько лет назад. Его кровь – это концентрат сиропа из придорожных автоматов с напитками. А плоть – переплетение ватрушек с белым шоколадом и цветной посыпки, которая красит язык. Он дышит через лёгкие, что на самом деле являются жвачкой от чупа-чупса. Смешно надуваются при каждом вдохе и сдуваются при выдохе. Вдох-выдох. Его мечта – взмыть вверх, очищаясь от людского несовершенства. Он гоним всеми и одновременно награда для различного рода больных. В его сердце надежды хватит на десятерых, а в голове ответы на все вопросы мироздания. Он восстаёт, когда все сдались, и теряется, когда всё налаживается. Связующая нить человеческих судеб, надежд и мечтаний. Такие, как он, – не рождаются. Они восстают из праха революции и умирают в заснеженных льдах. Это Божья милость, подарок роду человеческому. Чонин останавливается посреди коридора и заходится в приступе кашля. Лёгкие, как мыльный пузырь, лопаются при каждом вдохе. Он подставляет руку ко рту и сплёвывает кусочек чего-то, что застряло в горле и мешало дышать. Подносит поближе к лицу и пытается рассмотреть. А после лишь шокировано делает пару шагов назад. В его ладошке лежит маленький кусочек зуба. Белоснежный, сверкающий и надломленный. С неровным острым краем, об который можно случайно порезаться. Быстро разворачивается и бежит обратно к туалету, спотыкается о порог и подходит к зеркалу. Внимательно смотрит на свои зубы, пытаясь найти, откуда же появился этот кусочек случайности. Он портит всё. Это чёрная точка на белом листе, завядший цветок в букете белых роз, сломанная клавиша на компьютерной клавиатуре. Проблеск неидеальности. Брешь в системе. Но изучив свои зубы не находит… ничего. Всё на месте. Идеальные ровные ряды с проблеском розового языка между ними. Ещё раз смотрит на руку, где всё это время сжимал отвалившуюся часть себя. Но там нет ничего. Абсолютно пустая ладонь. Но он же был там? Сейчас Чонин в таком состоянии, что не может доверять своим глазам. Они часто подводят, прячась в плесневелых углах. Он видит мир, но как узнать, что он реален? Никак. Тебе нужно поверить, что в твоей руке действительно был кусок зуба, или смириться с тем, что ты давно сходишь с ума. Теряешь рассудок. Ты – больше не ты. А простая масса с горсткой костей, недвижимым хребтом и ресницами. Моргаешь. Дышишь. Но не анализируешь. Нет смысла размышлять над увиденным, если то, что ты видел, по своей природе не реально. Галлюцинации стремительно умирающего от голода мозга. Теперь он забрал последнее, что было дорого, – рассудок. Чонин – психически больной человек. С ангельской сутью и человеческой плотью. – Что-то случилось? – Чан бесшумно подходит сзади и спрашивает, наклоняясь к уху слишком близко. Чонин быстро разворачивается и убирает руку за спину, сжимая её в кулак и царапая ногтями ладонь. – Да. – Мне показалось, что ты чем-то напуган, – он медленно берёт его другую руку в свою и неторопливо закатывает рукав рубашки. – Нет, со мной всё в порядке, – делится Чонин неохотно. Это ложь, в которую хочется поверить и самому. От прикосновений Чана тошнит. Хочется помыться под кипячёной водой и навсегда забыть. И зуб, и его самого. – Я тебя пугаю? Да. – Нет. – Мне уйти? Да, пожалуйста. – Нет, останьтесь ненадолго со мной, – Чонин поворачивает голову в сторону, к окну, и даёт ему право нежно провести кончиками пальцев по запястью. Царапнуть вену ногтем. Поправить манжет рубашки. Скользнуть выше к локтю и обхватить пальцами выпирающий локоть. Надавить на него. Расплачиваться за помощь своим телом – мерзко. Особенно когда это тело тебе противно. Оно чужое и взято в аренду. Чонин не имеет никакого права распоряжаться им так. Это тело – не его. Оно грязное, порочное и неправильное.  Совсем недавно он решил, что не позволит такого. Будет терпеть и молчать. Но тогда у него не было галлюцинаций с выпадающим зубом, а значит, ситуация изменилась. И, возможно, требует вмешательства. – Посмотри на меня, – Чан наклоняет голову вбок и практически шепчет эти слова. В тишине кафеля, раковин и грязных зеркал его слишком хорошо слышно. Чонин закрывает глаза, поворачивает голову, с титаническим трудом открывает их и…натыкается на его взгляд. В нём рябит нежностью, отголосками обожания и толикой сочувствия. И ни капли похоти. Это выбивает из колеи. Разве они не решили, как он будет расплачиваться? Неужели он всё неправильно понял и то прикосновение не было намёком? – Зачем? – практически без звука спрашивает он; возможно, тому придётся читать по губам. – Потому что я волнуюсь за тебя и хочу помочь. Я же вижу, как ты таешь день за днём, – Чан поджимает губы и тяжело вздыхает. – Не думал, что умирать в семнадцать слишком рано? – Вы думаете, что я умру? – Я это знаю. Если ты не прекратишь, то так и закончишь, – он отпускает его руку и отходит назад на пару шагов. – Разве об этом ты мечтал? И толика правды в этом, разумеется, имеется. О таком не мечтают, не грезят, не восхваляют. Только больные могут мечтать о голодной смерти. И он это понимает, но ничего уже не может сделать. Оно забралось внутрь него слишком глубоко. Оплело лианами сердце, впиталось в кровь. – Но я ангел. Мне нужно сделать это, – чистосердечное признание. Чан единственный, кому выпала честь узнать правду. Другие о таком могут только мечтать. Чан грустно улыбается и качает головой. – Ты не ангел, а всего-навсего запутавшийся ребёнок, который хочет внимания. Не в плохом смысле, просто… – смотрит наверх, прям на грязный потолок с подтёками, которые тщательно пытались закрасить. – Это место плохо на тебя влияет, ты теряешь себя или уже давно потерял. Мне действительно стоило позвонить твоим родителям и всё им рассказать. Это – предательство. Самое настоящее и тошнотворное. Он не просто не поверил его словам, но ещё и подумал, будто Чонин и в правду может нуждаться в нём. Это абсурд. Ему никто не нужен, он может справиться сам. Потерпеть, превозмочь, замолчать навсегда. И в груди расцветает букет из злости, отчаянья и обиды. Он доверился, признался. А в ответ получил… это. Разве так можно? И эта злость губительна, она поднимается прямиком из глубин, запертых, казалось, навсегда. И слёзы тоже начинают течь сами. Стекают по нежному фарфору, текут неизвестно куда, лишённые адресата. Дышать становится тяжело. Он честно пытается сделать вдох, но натыкается на практически полное отсутствие кислорода. Все слова, которые он мог бы сказать, застревают в горле. Чан осознает, что сказал было не то, что требовалось, и даже пытался как-то объясниться, но Чонин не слышал. В барабанных перепонках намертво застряла кипа сахарной ваты. Он огибает его и выбегает из туалета прочь. Бежит по бесчисленным ступенькам, толкает со всей силы двери и пытается разглядеть хоть что-то. Но слёзы мешают. Они нещадно топят его в отчаянии. На улице холодно. Снег, подгоняемый ветром, бьёт по лицу не хуже пощёчин. Падает на кожу, перемешиваясь со слезами в какую-то совсем уж непривлекательную кашу. Тает от тепла. Он в одной лишь рубашке и лёгких штанах бежит по сугробам, спотыкаясь, но восставая вновь. За небольшой церковью есть дырка в заборе, которую никто не чинит. Он бежит к ней. Падает на колени, обжигает холодом руки так, что практически их не чувствует. Переползает. Теперь он видит лес во всей его зимней красе. Теперь он сам часть леса, а не православного училища. Голые деревья будто подбадривают его, несмотря на периодическую темноту в глазах. Бежать по заснеженному лесу – легко. Ветер – его спутник. Такой же молчаливый наблюдатель, как и крест над кроватью. Незримо направляет его на правильный заснеженный путь. Ноги периодически проваливаются в сугробы и мешают бежать, но он не сдаётся. Вкладывает все свои силы и чуть сверху для того, чтобы сделать ещё один шаг. Лед рисует на коже свой собственный узор. Пачкает тонкие лодыжки россыпью холодных и красных пятен. Наводит свой порядок в коленных чашечках и промёрзших ладонях. Цепляется руками за кроны деревьев и отталкивается от них. Лишь слегка чувствует фактуру и неровность древесины. Плавает взглядом от одного лысого куста к другому и сжимает со всей силы глаза. Так бежать намного легче. Он больше не доверяет своим глазам, а значит, можно обойтись без них. Но лес чувствуется даже без созерцания него. Это место скрипит вьюгой и февральским снегом, кутается в давно опавшие и разложившиеся листья, касается острыми ветвями. Оно может жить откинув мирское. А значит, может и Чонин. В его жизни больше не будет калорий, смешков за спиной и извращённых мыслей. Не будет глупого Чана и несуразных записей в розовом блокноте. Его самого больше не будет. Неизвестно откуда взявшаяся лёгкость добавляет аморфности. Но при этом что-то неумолимо тянет спину, выжигает раскалённым ножом плоть и ломает по частям хребет. Чонин проводит рукой по спине и натыкается на охапку маленьких, только прорезавшихся перьев. В них и нежности, что они излучают как радиоактивные волны, можно захлебнуться. Нырнуть и никогда больше не всплыть. И от этого факта истерически смеётся. Он был прав! Его ангельская суть наконец-то свободна. Теперь можно вернуться домой. На бегу достаёт из кармана деревянный крестик на верёвочке и выкидывает его куда-то за спину. Ему не нужен знак Бога, если он сам – его блудный сын. Они встретятся. Обязательно встретятся и осознают. Крылья за спиной перешёптываются взмахом белоснежных перьев. Разминают суставы и хрящи перед настоящим, первым полётом. Ощущаются огромным грузом и ударяются о переплетение веток. Когда сил уже совсем не остаётся, а измождённые лёгкие требуют перерыва, то он останавливается возле одного из многочисленных деревьев. Садится рядом, дрожа от холода и эйфории, разливающейся по телу. Облокачивается о ствол дерева и смотрит куда-то далеко вверх. На свой истинный дом, место рождения и место воскрешения. Там умножают на нули, играют с нитями людских судеб и кутаются в шёлк. Расцветают созвездиями многочисленных глаз и взмахами крыльев. Ложится на землю, отчего рубашка намокает сразу, впитывая в себя снег. Прилипает к горячей коже. Укрывает себя крылом. Оно тёплое, теперь абсолютно точно родное. Вот то тепло, что он так долго искал. И оно действительно приживается, наполняет благодатью. Дрожащими пальцами пересчитывает перья, а волосы запутываются в снежинках, что падают с неба. Кости леденеют. Это его триумф. Высшая степень идеальности, которую он смог себе позволить, а главное – добиться. Эта поляна красивая. Здесь спокойно и никто не скажет ему перестать, когда он дрожащими губами начнёт читать тихую молитву. Она не для чужих ушей. Ни для чьих в принципе. Только его молчаливое послание. Последние слова, что сорвутся с заледеневших губ. Обращены ко всем и к никому одновременно. Умирать не страшно. Он этой смерти жаждал. Он родился для того, чтобы умереть. И такая смерть – прекрасно тихая, одинокая и умиротворяющая – предел его мечтаний. Спокойных снов, после которых просыпаешься с мнимой пустотой внутри, как будто от тебя оторвали нечто важное. О такой смерти молятся, а он заполучил её абсолютно бесплатно. Божий подарок. Ведь только так он может переродиться и стать тем, кем является по своей сути. Сердцебиение медленно успокаивается, и слёзы больше не текут. Чонин улыбается. Смерть на заснеженной поляне – его награда. И нет больше дела до глупых калорий или до глупого Чана. Он не важен, ведь не поверил. Где-то вдалеке солнце начинает светиться ярче, радуясь новому идолу. Заполняет своим светом весь горизонт и гладит по щекам хрупкими снежинками. Перед тем, как закрыть глаза, думает о том, что случилось за эти несколько лет. Он осознал свою истинную сущность, прошёл небесное испытание и доказал, что может верить несмотря ни на что. Его душа действительно незрима и полна чудес, что далеко не всем дано постичь. Даже жалко, что Чан не поверил и не стал свидетелем вознесения. Он мог бы сидеть рядом, перебирать его ломкие пряди волос и проводить кончиками пальцев по мертвецки холодной коже щёк. Это была бы его награда. Смотреть на завершение ангельского причастия. Смерть в итоге придёт за всеми, даже за Богом. И что такого, что за ним она пришла слишком рано? Да, Чонин и в правду был ангелом. И наконец-то стал им.

Мы – лишь эхо Бога, а Бог – Нарцисс.