Пядь

Иногда Ло задавался вопросом, вглядываясь пустым, отсутствующим взором в бурое небо. Он не помнил, не мог никак воззвать в памяти те моменты в подобной, столь нужной подробности. Как-то смазанно перед глазами на мгновение всплывал образ, холод и боль всего на секунду сковывали тело, щупая кости под слоем мышц. Недостаточно. Для него те дни были одним большим сплошным кошмаром, чёрной негой покрывающей воспоминания об улыбающемся лице. Он словно бежал, вытягивая пальцы к белым зубам, к той кровавой улыбке, в погоне за ним, спотыкаясь и летя лишь дальше, вглубь, где открывается бездна отчаяния. На передней большеберцовой всё подтягивало в узкой боли. Тянуло. Пыталось сорвать сухожилия, чтобы открытым зонтом встали мышцы, расстопыривая миоциты порвавшимся тросом. Он бежал, стараясь не замечать боли, не обращать внимание на отсутствие сил продолжать. Толкаемый инерцией, как вагонетка, Трафальгар двигался по точке спряжения, собою разыскивая угаснувший свет. Какими были его руки? Какой силы была хватка? Как именно он складывал кулак? — что-то подсказывало ему, что наверняка неправильно — Сколько именно шрамов было оставлено на его пальцах выкуренными до основания сигаретами? Он не мог найти ответов в голове, как единственный знающий человек. Оставшийся, прибитый волнами к кривому и смешному берегу мусорки. — Помнишь, его руки сухие? Ло не заметил, как сказал это вслух. На него все непонятливо посмотрели в столовой, прекращая гомон в мёртвой точке утонувшего эхо. Шачи прыснул от удивления, роняя вилку под ноги Капитана, приводя в себя и возвращая пропадающую в облаках голову. Ло в лёгком испуге дёрнулся, начиная осматриваться, с растерянным негодованием прерванного размышления спрашивая: — Что? Все развернулись под строгим вопросом, начиная снова стучать приборами о миски, однако шёпот всё равно раскатами проехал между бойлерными костюмами. Звуки, возвращаясь, неумолимо затягивали мысли в прежнее направление. После этого каждый из команды решил, что задавать неловкие вопросы в коридорах — это норма. Его руки... Были тёплыми или холодными? Ногти остриженными полукругом? Квадратом? Он вообще их стриг, или они оставались расти и желтеть до момента надлома? Его руки были шершавыми или мягкими? Какой рисунок на подушечке пальца? Перед глазами маячили ладони, много ладоней. Они бросали его на землю; они заботливо несли, когда ноги отнимались; они кормили, поили, черчили на карте кривые, лепили на лоб этикетку, поджигали неуклюже светлую чёлку, подтягивали спустившееся одеяло. Почему он не мог запомнить так часто мелькавшее? Он путается, пытаясь вспомнить какой именно зуб был выбит в тот день — а вместо сердца выжженое поле, впитывающее агонию гулкой вины. Он не помнит. Не может вспомнить. И от этого в конце концов так больно. Ло морщится, падая на камни, словно бы в тот самый день. На него сверху упал Шляпа-я, грозясь сломать позвоночник, выдавить органы. Он без неловкости смеётся, неповоротливо поднимаясь с чужого живота. А Ло теряется, не понимая, отчего ему вспомнилось, что выбили левый, передний. Что глаза переливались красным на карих радужках, что полумесяцами изгибались ранки, свежие и нежно-розовые, затянувшиеся, на тонких, немного костлявых пальцах. Что они холодные, а сама ладонь тёплая, с лёгким покраснением на исчертённых линиях. Они сухие, с грубыми мозолями, совсем не мягкие, как то ощущалось должно быть. Твёрдые и прямые, как и весь Коразон, но тогда казавшиеся самым очевидно лучшим вариантом, самым мягким в столь грубой и острой жизни. Трафальгар сжал и разжал ладонь, смотря на ссохшуюся кровь, разводами грязи скапливаемую между фалангами. Ему было радостно, вполне себе радостно