пилат сказал ему: что есть истина? (ин. 18:38)

      — Ты в списках на отчисление, — с порога заявляет Кёрли, не особо стесняясь использовать ключ, который Джимми изначально всучил ему «на крайний случай», а теперь этот ебаный крайний случай происходит каждый день, — и Аня беспокоится о тебе.       Джимми неохотно вылезает из-под одеяла, но с кровати вставать не собирается: у него тут полнейший срач, на который смотреть больно, и лучше Джимми так и останется гнить в койке, чем задумается ещё хоть на секунду о том, почему он нихуя не хочет/не может/не делает. Даже заложенный нос играет на руку — не чувствуется ни парфюм Кёрли, который точно не вписывается в общую атмосферу, ни запах пива, банки из-под которого валяются где попало. Да, Джимми пытался глушить себя алкоголем, — не получилось, как видно; хотя раньше он громче всех фыркал на препода по машиностроению, один вид которого сам по себе выдавал бывалого алкаша.       Вот такая ирония судьбы.       — Передай Анечке, что это не её собачье дело, — бормочет Джимми, роясь в складах одеяла, чтобы найти сигареты, — и если ты пришёл без блока Мальборо, то тоже можешь проваливать, я не то чтобы рад гостям, как видишь.       — Джим, тебе надо бросать, — серьёзно говорит Кёрли и принимается собирать порядком надоевшие банки, которые раньше упорно игнорировал. К чёрту, этот мудак находил время после пар, чтобы проведать Джимми, а теперь занимается уборкой в его засранной квартире в собственный выходной, который мог бы потратить на что-то куда более полезное и приятное. Ха, да хоть на дрочку. — И я не только про сигареты. У Ани есть знакомая, которая работает в частной клинике, так что она спокойно проведёт первый сеанс по символической цене.       — В дурку меня упечь вздумал? — злится Джимми, хотя рациональной частью себя осознаёт, что Кёрли просто пытается заботиться, ведь он по-настоящему хороший друг, но рациональность вытесняется неоправданным гневом и страхом оказаться среди мягких белых стен, где Джимми на самом деле самое место. — Не собираюсь я идти на какие-то ебаные сеансы, что за чушь.       Несмотря на собственное предложение бросить, Кёрли кидает пару пачек — не целый блок, конечно, но жить можно, и Джимми щёлкает зажигалкой, не обращая внимания на то, что пальцы больно жжёт огнём.       — Твоё состояние опасно напоминает депрессию, — бурчит Кёрли, сбрасывая пустые жестянки в мусорный пакет, который противно пах лимоном; Джимми по-прежнему не ощущает запахи, но всё ещё их помнит, а этот жёлтый рулон Дайске лично подсунул ему не меньше двух месяцев назад.       — Я тебе не какая-то тупая пизда из твиттера, чтобы грустно сидеть на окне и пить какао под песни Тейлор Свифт, блядь, — шипит Джимми, морщась от одного слова «депрессия», потому что настоящие мужики таким не страдают, а Джимми хочет верить в то, что он входит в категорию настоящих мужиков, — с этим пиздуй к Ане. Она сама на колёсах сидит и ходит овощем, так ещё и меня подсадить решила, а ты и рад, потому что так можно будет скинуть вину за моё состояние на ебаные пилюли.       Джимми много чего ещё может сказать — злого и не очень, но замолкает, потому что в глотке противно першит: комок встаёт поперёк при одной мысли об Ане и о том, что Кёрли просто старается облегчить его страдания, а он, будучи последним мудаком на планете, плюётся и бросает скотские комментарии. И что же делает Кёрли? Посылает нахуй? Может, хлопает дверью и больше никогда не возвращается? Нет, неа, блядь.       Кёрли тяжело вздыхает, завязывая пакет и кидая его у стены, чтобы затем сесть на кровать к Джимми и взять одну из сигарет. Джимми поджигает со своего ещё горящего кончика и гонит прочь навязчивое «как-то это по-пидорски», которое постоянно точит нервы изнутри, когда рядом маячит Мистер Идеальный.       — Я просто… — Кёрли замолкает, затягиваясь явно глубоко и со вкусом; откидывается головой на стену, у которой стоит койка Джимми, и устало прикрывает глаза. Даже в полумраке спальни, где вместо нормального света горит одинокая энергосберегающая лампа на столе, видно синяки под глазами Кёрли: нелегко совмещать учёбу, работу и заботу о друзьях. — Я просто хочу, чтобы ты был в порядке. Ты единственный, кто был рядом, когда я лишился родителей, так что теперь, когда ты проходишь через эту хуйню, я тоже буду рядом. Не только потому, что чувствую себя обязанным, но и потому, что хочу. Можешь говниться сколько душе угодно, я останусь, блядь, рядом, понял?       Джимми хрипло смеётся.       Вот ублюдок.       — У меня предки живы, я тебе не мальчик-сирота, — огрызается он.       — Пиздабол, — Кёрли поворачивает голову к нему, щуря светлые глаза, — вчера звонил твоей мамке, она рассказала, что тебя усыновили.       Радужка будто светится в темноте, вряд ли это нормально, но Джимми плевать: он почему-то залипает на то, как расширяется чужой зрачок, — скорее всего, из-за темноты, но можно же ненадолго перестать лгать себе и помечтать о том, что это была неконтролируемая реакция тела и что Кёрли тоже, типа, запал на него, а?       Конечно, даже будь Кёрли педиком, вряд ли он бы обратил свой идеальный взор на такого неудачника, как Джимми, — во второй раз, потому что в первый он всё-таки смог заметить эту соринку под своими ногами. Не зря же они друзья.       — Мудила, — на этот раз даже беззлобно отзывается Джимми и бодает Кёрли в плечо, ощущая облегчение от уверенности в том, что его не бросят.

***

      Жизнь не становится резко неебически прекрасной: небо всё такое же серое, никто не начинает какать бабочками и никого не тошнит радугой, а никотиновая зависимость по-прежнему вынуждает Джимми опустошать пачку за пачкой, — зато он наконец-то вылезает из кровати, чтобы время от времени поставить чайник и убрать срач на полу, а вместо доставок даже выходит на улицу сам. В универ пока не ходит: а нахуй надо, если он всё равно вылетит, — если не за пропуски, так за оценки. Не очень-то хотелось, ага.       Когда в один день вместо уверенной возни ключами в замочной скважине Джимми слышит робкое постукивание в дверь, он сразу понимает, что пришла именно Аня — и, скорее всего, одна.       Тело пробирает дрожь, а озноб бьёт прямо под сердцем.       Джимми борется с желанием остаться валяться ничком и сделать вид, будто его вовсе не существует, но в конце концов он решает, что проблему это не решит; если говорить совсем уж цинично, как ожидается от такого мудака, то Анечка проблему решила самостоятельно, ха. Джимми честно не знает, что бы делал, если бы они оказались в ситуации, где решить подобное невозможно.       Он медленно шаркает ногами по тесной квартире и на всякий случай смотрит в глазок, будто там может оказаться не Аня.       Но это, конечно, Аня.       Джимми сглатывает перед тем, как повернуть ключ и дёрнуть тяжёлую ручку.       Аня крепко стискивает в руках шапку, комкая бедную шерсть до состояния неузнаваемости, и Джимми делает шаг назад, пропуская даму вперёд, как учила мама; Аня заходит, не глядя ему в глаза.       — Привет, — бормочет она, стягивая куртку, — на моем месте должен быть Кёрли, но… В общем… Ага. Привет. Ещё раз. Извини. Я сама попросила сегодня наведаться к тебе.       Как же много сил требуется, чтобы сдерживать ярость и не выпускать даже мельчайшие её проявления: Джимми сейчас бы с радостью зарычал или хотя бы стиснул зубы, но Аня — не дай бог — вполне может принять это на свой счёт и снова начать трястись от одного его присутствия, а ведь она и так слишком долго работала над тем, чтобы поддерживать вид, будто всё в порядке, так что будь добр, Джим, сделай хоть что-то ради неё, раз проебался ты.       Джимми, зная, что улыбка всё равно выйдет натянутой, просто кивает.       — Как ты? — спрашивает он, тоже не желая заглядывать в анины оленьи глаза, которыми она так и молит.       — Цикл восстановился, — тихо шепчет в ответ Аня, тоже не решаясь играть в дурочку и сразу улавливая суть вопроса, — но месячные стали ещё более болезненными. Моя психотерапевтка говорит, что это психосоматика.       — Мне жаль, — севшим голосом бормочет Джимми.       Ему действительно жаль.       — Мне тоже. Пойдём на кухню? Я принесла клубничное печенье. Как ты любишь.       А ещё Джимми любит проёбываться — ага. И Аня принесла себя в качестве напоминания о главной ошибке в его жизни и о главном разочаровании в жизни Ани.

***

      Пьют чай молча.       Только ложечка противно стукается о стеклянный бортик каждый раз, когда Аня размешивает сахар — не столько из необходимости, сколько от нервозности, которая спряталась в такие мелкие жесты.       — Прости, — повторяет Джимми то, что вертится в голове с тех пор, как он услышал осторожное «тук-тук» во входную дверь и понял, кто по ту сторону, — пожалуйста, прости.       Голос снова начинает хрипеть, а глаза противно слезятся, и Джимми зло трёт их ладонью, делая только хуже, зато Аня наконец-то смотрит прямо на него, а не куда-то в сторону или — что бесит больше всего — сквозь, будто рентген, который видит, что внутри Джимми: там месиво из вины, сожалений и злости — на себя, на Аню, на Кёрли, на ебаный мир.       — Ты изнасиловал меня, Джим, — сухо говорит Аня, и голос её натянут, как нейлоновая струна на гитаре, а глаза, совсем не сочетаясь со сталью в тоне, болезненно блестят, — за такое не извиняются. Такое вообще нельзя прощать.       — Знаю, — Джимми снова опускает взгляд в полупустую кружку, замечая, как о тёмную бурду чая разбивается прозрачная капля. Одна, другая, третья… Блядь, разнылся всё-таки, хотя реветь должна Аня. — Знаю.       — Повтори это, Джим. Повтори.       — Я… — слова комом застревают в глотке, больно царапая нежные стенки.       Глаза Ани — оленьи и бездонные, такие красивые: вот они молили в ту ночь не делать этого, — а губы, сухие, треснувшие, но пухлые, вот ими Аня шептала «прекрати» и «пожалуйста», а ещё — «Джим», то самое Джим, которым Аня прямо сейчас накидывает с нескрываемой обидой и болью, поэтому ради неё Джимми собирает оставшиеся силы и глядит прямо в измученное лицо, с которого впору писать иконы.       — Я изнасиловал тебя, — говорит он.       И обрывает что-то внутри не только себя, но и Ани, которая тоже начинает громко всхлипывать, прикрываясь фарфоровыми ладонями. Джимми поддаётся порыву встать с нагретого места, чтобы упасть в ноги Ани, касаясь разгорячённым от болезни лбом прямо в её колено; он падает, как перед Богом, как перед святой мученицей, как перед распятым Христом, и рыдает от бессилия и невозможности обратить время вспять, но хрупкая ладонь вдруг ложится на его спутанные грязные волосы, мягко поглаживая по голове, и Джимми ощущает дрожь.       — Я изнасиловал тебя, и ты не виновата, — говорит Джимми, роняя слёзы на темные джинсы, которыми утянуты ставшие ещё более тонкими ноги, — я изнасиловал тебя, потому что не хотел принимать себя.       Он ожидает, что пальцы, которые так осторожно дарят сейчас ласку, вот-вот вцепятся в скальп, чтобы содрать кожу, потому что этого Джимми и заслужил, но Аня продолжает мягко гладить.       — Видишь, взять ответственность — это не так уж сложно, — шепчет она, — проработай уже это, иначе мне придётся рассказать Кёрли, почему ты вдруг начал заживо разлагаться. В конце концов я не пошла в полицию, будь благодарен за это и сделай над собой усилие. Если не ради себя, то хотя бы ради меня и Кёрли. Он будет не в восторге узнать, что его лучший друг изнасиловал общую знакомую, потому что пытался избавиться от чувств к нему.       Каждое слово иглой впивается в душу Джимми, которую он и не надеялся почувствовать снова.       — Мне очень жаль, — повторяет Джимми.       — Теперь я верю в это. Вряд ли я смогу снова остаться с тобой наедине, так что это твой единственный шанс начать всё с самого начала, раз уж ты наконец-то признался во всём, но имей в виду, что я делала это не ради тебя, а ради себя. Мне надо было услышать, что ты всё осознаешь. Мне надо было… надо было понять, что это не моя вина.       — Да. Да, Аня, это не твоя вина.       Какая ирония: насильник и жертва оказались единственными в мире людьми, которые могут выслушать друг друга и понять.

***

      Мир по-прежнему отвратительный, никакой радуги из задницы и никаких принцесс, зато Джимми больше не шмыгает носом от заебавшей простуды и может не делать вид, будто ненавидит себя до тошноты без причин, и Кёрли замечает изменения, задерживает взгляд на нем дольше, но не комментирует, будто знает, что Джимми всё равно не сможет ответить правдой.       Они вместе убираются в квартире, чтобы привести её в относительно божеский вид: состояние Джимми не позволяет жить одному, так что Кёрли предложил перебраться в его квартиру, которая была явно более просторной и приспособленной к жизни вдвоём, а квартиру Джимми сдавать в аренду — и Джимми в который раз задаётся вопросом, какой же такой невероятный в своей благородности поступок он совершил в прошлой жизни, что боженька послал ему Кёрли? Судя по всему, Джимми висел на том самом кресте с вколотыми в руки и ноги гвоздями — не меньше.       И следом в голове рисуется вопрос: где ж он так проебался, что боженька послал ему Кёрли? Такого идеального Кёрли, в которого невозможно не влюбиться.       И ещё один: что же, блядь, ожидает Джимми в следующей жизни, если в этой он тоже проебался даже больше, чем по полной?       — Чего завис? — весело интересуется Кёрли.       — О мамке твоей думаю, — без особого энтузиазма отшучивается Джимми.       — О-о, и как? Представил банку с её прахом в сексуальном белье?       Джимми запускает в придурка каким-то не слишком увесистым хламом, и Кёрли, смеясь, ловит его; улыбка остаётся на идеальном лице и даже выглядит искренней, так что Джимми позволяет себе расслабиться и пару секунд залипнуть на растянувшиеся губы вместе с поблёскивающими глазами.       — Кёрли… — вырывается прежде, чем мозг успевает обработать информацию. — Как бы ты относился ко мне, если бы узнал, что я совершил что-то очень-очень ужасное?       Кёрли замирает, его спина каменеет, а улыбка медленно растворяется в ошарашенном выражении лица, и Джимми готовится к тому, что его отвергнут, но ведь так будет даже легче, ага? Как содрать пластырь — правда, не с зажившей раны, а со свежей, ещё кровоточащей и наполненной сукровицей, а затем засыпать туда же побольше соли, для верности залив какого-нибудь ядрёного ополаскивателя. Вот что это такое — потерять Кёрли: незаживающие порезы и вечные гематомы, новые ожоги и открытые переломы.       — Незаконное? — тихо уточняет он.       Джимми угукает, не в силах выдавить полноценный ответ.       — Знаешь, — начинает Кёрли после долгих раздумий, — любого другого на твоём месте я бы… ну, не принял. Наверное, даже сдал бы полиции. Но в том и фишка, что другие — не ты, так что я пойму тебя в любом случае.       Тишина снова затягивается; Кёрли, видимо желая её разбавить, в шутку добавляет:       — Если надо помочь избавиться от трупа, так и скажи, я сделаю для тебя что угодно, — но его тон слишком серьёзен для обыкновенной шутки, и Джимми осознаёт, что действительно мог бы попросить о таком и что Кёрли не откажет.       — Всё в порядке, с этим я уже разобрался, — точно так же бросает Джимми и выдыхает.       Его не бросят.

***

      — Ты ведь заметил, — Аня наклоняется ближе к уху Джимми, чтобы прошептать это, когда они втроём ждут Дайске, который вечно опаздывает на прогулки, — что у Кёрли никогда не было девушек. И он не говорит о них, не считая тех моментов, когда вы… шутите. Ну, про… Ты понял.       Джимми ощущает, как загораются его щёки и расширяются глаза, но не отстраняется, чтобы не вызвать подозрений у уткнувшегося в телефон Кёрли. Вспыхивает совсем как Аня, когда с ней разговаривает одна из одногруппниц, и это отвратительно, потому что Джимми ненавидит так напоказ выставлять свои чувства и слабости, а Кёрли, конечно, его единственная ахиллесова пята.       И правда.       Он давно принял за данность, что Кёрли просто не состоит в отношениях, и как-то даже не задумывался об этом, будто это аксиома, с которой невозможно поспорить, но теперь, когда Аня так явно дала ему понять, что это бросается в глаза, Джимми хмурится от появляющихся вопросов.       — Ахуенно, — бормочет Джимми, — и чё мне делать с этой информацией?       Аня слабо улыбается.       — Что хочешь, раз уж теперь вы живёте вместе.       Джимми борется с желанием выдрать на себе волосы от такого открытия. А ещё от того, что Аня снова спокойно может оказываться рядом с ним ближе, чем на метр, но в её огромных глазах всё ещё мелькает паника, если Джимми делает слишком резкие движения.       И снова: что ему, блядь, делать? Он разрывается между желанием быть с Кёрли ещё ближе и желанием закрыться к хуям от всего мира, потому что заслуживает только этого.

***

      Джимми неосознанно начинает… замечать.       Кёрли не водит девок, не просит ненадолго покинуть квартиру в случае чего, — а ведь Джимми торчит у него почти двадцать четыре на семь без особого стыда, — во время просмотра дерьмовых ужастиков не пялится на сиськи блондинок, которых непременно убивают первыми.       Хотя в душе задерживается порой явно на куда дольше, чем того требует помытая голова, и — да: Джимми практически подслушивает, чего тоже не особо стесняется, потому что ему похуй, ага, он и так мудак, а небольшой вуайеризм не оттолкнет Кёрли, раз уж он сам признался, что простит Джимми буквально что угодно.       «Язык мой — враг мой», так, вроде, говорят про особо пиздлявых? Кёрли временами как раз из таких.       Джимми переводит взгляд с телека на Кёрли, который закидывает горсть попкорна и внимательно наблюдает за дешевым кровавым месивом на экране.       — Я пидорас, — говорит Джимми.       Попкорн падает из открывшегося рта Кёрли прямо на диван, и Джимми брезгливо собирает его, чтобы скинуть в пепельницу на столике перед ним; они выбирали эту пепельницу вместе, как старая женатая пара, споря о том, какую должны купить. Кёрли хотел ту, что с крышкой, Джимми — ту, что в итоге забрали: с крышкой неудобно скидывать окурки.       — Я в курсе, — почти вопросительно отвечает Кёрли и пытается улыбнуться, явно не до конца осознавая суть признания, которое далось с таким трудом.       Вообще-то изначально Джимми хотел сказать: «Эм, мы знакомы много лет, так что я должен тебе кое в чем признаться, я очень боялся этого в себе, а ещё постоянно кидался в самоненависть, ну и разок изнасиловал нашу общую подругу, чтобы доказать себе, что я не тот, кем являюсь, а она в итоге залетела, так что пришлось делать аборт, ну и потом я так не хотел признаваться в содеянном, что в итоге заперся в квартире, из которой не выходил несколько месяцев, потому что каждую секунду жизни ощущал себя полным ничтожеством, ведь не только изнасиловал Аню, — да, кстати, это была Аня, — но и понял, что мне, типа, не нравится присовывать в вагину, но в тот раз я заставил себя кончить, и в итоге вышло что вышло… К чему я это? А-а, точно. Я гей. Ну и заметил, что ты тёлочек домой не водишь, вот и решил уточнить, может, ты не против потрахаться со мной, а потом провести всю ебаную жизнь вместе, забыв о том, что я сказал про Аню выше? Круто поговорили, кстати, ага».       Пошло оно всё.       — Нет, — настаивает Джимми, — это не шутка. Ну. Типа. Я люблю мужиков.       Конкретного мужика.       Неважно, бля.       — А, — тупо моргает Кёрли, — оу. А… Давно?       Джимми пожимает плечами.       Всегда вообще-то, ну или, может, с тех пор, как познакомился с Кёрли, а с Кёрли они знакомы с началки, так что один хуй.       — Пару месяцев как, — отвечает Джимми, решая брать за точку отсчета тот день, когда стоял на коленях перед Аней и молил о прощении.       — Круто. Я тоже.       — Чё?       — Тоже люблю мужиков. Наверное.       — Наверное? Это как?       — Ну, скажем, — Кёрли ставит миску с попкорном на столик и выключает телевизор, поворачиваясь к Джимми, — я понял, что есть один человек в моей жизни, ради которого я готов пойти на всё, буквально на всё, и тогда я подумал, что это как-то странно для друзей, загуглил, а мне сказали, что это либо рак, либо любовь. Вот так.       — Либо рак, либо, блядь, любовь, — бормочет Джимми, — неужели Дайске такой красавчик?       Из Кёрли вырывается тихий смешок.       — Дайске слишком инфантильный, не такой вспыльчивый, как мне нравится, и ещё слишком уравновешенный, — начинает перечислять он, глядя глаза в глаза; на щеках проступает румянец. Не только у Кёрли. — В моем вкусе кто-то вроде… Даже не знаю. Злые депрессивные ублюдки?       — Заебись. У меня есть один знакомый, который подходит под это описание, — шепчет Джимми, не в силах поверить в то, что слышит, — и он как раз недавно принял тот факт, что является на сто процентов голубым, голубее прям некуда.       Но он точно это слышит.       Боже, или ему снится?       Джимми щипает себя. Ай.       — Ущипни меня, — просит.       Кёрли тоже щипает его — ай!       Не спит.       — Ахуеть, — добавляет.       Кёрли кивает.       — Так… расскажешь подробнее про этого своего знакомого?       — Господи, спасибо тебе за всё и прости меня за грехи, — наспех шепчет Джимми перед тем, как вцепиться в светлую кудрявую шевелюру и притянуть это тупое идеальное лицо для поцелуя.

***

      Аня щурит глаза, когда они с Кёрли впервые берутся за руки на публике; не выглядит особо удивлённой, но и не бросается с поздравлениями, и Джимми прекрасно её понимает. Его ебаная жизнь — это одна сплошная ирония (опять): девушка, которую он изнасиловал, дала пинок под зад и помогла сойтись с ебаным Мистером Идеальный, а сама в это время продолжает ходить по врачам и шарахаться от мужчин, держась либо рядом с одногруппницами, либо рядом с Дайске, который смотрит на неё не как на простую женщину, нет, — как на Богородицу и мать всех святых.       Кёрли уговаривает его написать заявление в академ прямо в тот момент, когда Джимми висит на волоске от отчисления (и на этот раз не спасают ни уговоры Кёрли как старосты, ни заверения Свонси, который божился, что Джимми неплохой студент, ну да, как же), и помогает устроиться на работу: график два на два, десять часов работы и минимальная зарплата, зато теперь Джимми может быть занят не только самоистязанием, но и разгребанием онлайн-заказов всяких фриков.       Есть в этом и плюс: Джимми заказывает дорогущую бутыль смазки и упаковку резинок и забирает их в тот же день, когда у него смена, так что никто не видит этого позора, но вечером, дожидаясь Кёрли с пар, вертит банку в руках и представляет, как чьи-то пальцы будут заниматься чем-то подозрительным в его заднице. Странно. Но ещё страннее будет орудовать в чужой жопе. Или не чужой? Это же, блядь, Кёрли, с которым они знакомы дольше, чем в Америке существует капитализм, так что должно быть нормально. Типа.       Джимми до этого часто — слишком часто — представлял, как будет ебать своего лучшего друга, но вот дело принимает совершенно новый оборот, и фантазии вполне закономерно должны воплотиться в реальность, а Джимми понятия не имеет, что делать: из опыта у него разве что экспериментальные просмотры гейской порнухи, где разом мог влезть целый кулачище, а это вряд ли соответствует действительности.       — И почему в жизни не как в порнушке? — спрашивает Джимми у ненавистной игрушки в виде пони, которую божился выкинуть не первый день. — Типа, и пицца была бы, и поебушки. Ах, Кёрли, мне нечем платить за эту пепперони! Постой-ка! Я как раз только что провел ректальное спринцевание и побрил яйца! Моя жопа буквально молит, чтобы в нее что-то присунули! Нормально же.       Ебаная поняша молчит. Джимми со злостью закидывает ее в угол спальни и кутается в плед, пропахший Кёрли, чтобы уснуть и скоротать время.

***

      — Я дома!       Голос Кёрли выводит из беспокойного сна.       — Круть. Можешь уебывать, я тут развлекаюсь с Полли, — бурчит Джимми.       Ему реально снились жуткие лошади — и всему виной точно плюшевая тварь.       Кёрли заходит в спальню и разглядвает… порядок. Ну да, при тревоге Джимми имеет привычку драить всё что только можно, а после медленного выхода из состояния анабиоза (обозначать это депрессией всё ещё слишком по-пидорски), в котором Джимми не мог не то что убираться, но и просто встать с койки, он немного свихнулся: полирует полы, яростно борется с пылью и драит посуду до блеска.       Смазка и презервативы привлекают внимание Кёрли, и он хмыкает, будто что-то для себя понял, а затем кивает на Полли, всё ещё валяющуюся в углу.       — И ведь не соврал.       Джимми тычет средним пальцем.       — Либо мы сегодня трахаемся, либо я реально присовываю в игрушку.       — Ты конченый. Нам не надо торопиться, если ты не…       — Бля, тебе там уши заложило? Я ещё раз пихать в себя клизму не собираюсь.       — Ты…       — Я.       Кёрли облизывает губы и выдыхает, явно обескураженный этой новостью.       — Хорошо. Только дай мне полчаса на душ.       — У тебя есть двадцать минут. Не больше.

***

      Кёрли потерянно глядит на его раздетое тело, промакивая волосы в полотенце. Ну и сдалось ему патлы мыть перед сексом? Джимми вздыхает и кивает на постель, потому что не выдержит ждать, пока этот мудила ещё и высушит свои кудри, а то ведь начнёт собираться на подиум.       Кровать прогибается под весом второго тела, когда Кёрли наваливается прямо на Джимми, принимаясь целовать его шею; Джимми невольно изгибается в пояснице и откидывает голову, забираясь ладонями под спальную футболку, которую Кёрли зачем-то надел после душа, будто не знал, куда идет…       Стоп.       Джимми грубо отдирает его от себя, пока мысль не ускользнула.       — Ты же хочешь?       Кёрли очень показательно трётся членом о голое бедро, но Джимми только раздражённо рычит, прекрасно зная, что реакция тела — это одно, а настоящее желание и полное согласие — совершенно, блядь, другое.       — Скажи. Да или нет?       — Хочу, — горячо выдыхает Кёрли, — всегда хотел. Знаешь… Я сейчас, может, глупость скажу, но…       Джимми сводит брови и кивает, впиваясь ногтями в чужую кожу, чтобы увидеть, как Кёрли понемногу теряет контроль над собой и начинает двигать бёдрами в попытке потереться обо что-то.       — Когда ты задал тот вопрос, а я отшутился про убийство, помнишь?       — Как такое забыть, — бормочет Джимми и сжимает соски. Кёрли забавно дёргается.       — Я представил тебя, всего залитого кровью, и понял, что у меня почти встал. Это стало откровением. Я всегда хотел тебя, но не осознавал этого.       — Боже, — Джимми и сам принимается вскидывать таз навстречу разгорячённому телу, потому что шёпот Кёрли совершенно сорвал любые тормоза, — боже.       — Не упоминай имя господа всуе, — как-то подозрительно отстраненно цитирует Кёрли.       — Пошел нахуй.       — Нет… это ты сходишь нахуй.       Джимми прерывисто смеется, когда теплые губы принимаются исследовать грудную клетку, отзеркаливая фишку с сосками, но с помощью зубов, которыми цепляется за правый ореол и с особым фанатизмом прикусывает, вызывая вскрик боли, на который тут же отвечает тем, что зализывает свежие отпечатки, которых Джимми не видел, но не остаться они не могли.       Кёрли, будто наверняка зная, как Джимми нравится больше всего, оставляет ещё пару укусов чуть ниже и позволяет тянуть себя за влажные локоны, а Джимми в ответ позволяет впиваться зубами до боли, которая даже перестает граничить с удовольствием, но для Джимми — это почти благословение, потому что ему неожиданно нравится утопать в боли, подаренной Кёрли: он заслуживает этого, заслуживает такого обращения, заслуживает выступающие капли крови, которые ощущает кожей и которые Кёрли ловко слизывает, будто извиняется за происходящее, но Джимми не нужны никакие извинения — он просто хрипло стонет и просит ещё.       — Нормально? — с волнением спрашивает Кёрли, заставляя сбиться с удовольствия, и Джимми привычно рычит от злости, оттягивая светлые волосы сильнее, чем раньше. — Понял.       — Ты можешь жестче, — кивает Джимми, — ты должен жестче.       — Блять, Джим…       — Найди своему языку применение получше, чем пиздеть, а, — криво улыбается Джимми, хотя ему нравится, очень нравится то, как Кёрли тянет его имя.       Совет оказывается принят к сведению: Кёрли коротко целует его, лишь пару секунд уделяя тому, чтобы оттянуть нижнюю губу, а затем торопливо стягивает футболку вместе с пижамными штанами, из-за чего в очередной раз приходится ждать, пока он там копошится, но в конце концов Кёрли опускается между ног Джимми.       — Здесь воздержись от использования зубов, — от волнения выдавливает идиотскую шутку Джимми и слышит в ответ тихий смешок.       Кёрли берет в рот. Бля.       — Бля!..       Джимми откидывает голову, стукаясь макушкой об изголовье, но даже не замечает этого, потому что Кёрли, блядь, втягивает щёки, будто начитался ебаного Космополитена, где дают совету по минету, и Джимми даже не удивится, если это окажется правдой: сосёт Кёрли отменно, и, хотя это первый минет в жизни Джимми, что-то ему подсказывает, что он же может стать последним — Джимми к хуям откинется, если Кёрли снова сделает эту штуку со своим языком. Джимми вцепляется в его волосы ещё сильнее и натягивает на член, не давая отстраниться; впрочем, Кёрли и не пытается — он только довольно урчит, из-за чего по стволу бежит короткая вибрация, и Джимми вскрикивает, кончая неожиданно и быстро.       Слишком быстро.       Ну и позорище, сука.       Он растекается по постели безвольной жижей, чувствуя, как сильно дрожат бёдра, и такой сильный оргазм у него буквально впервые в жизни.       — Прямо в рот, — ворчит Кёрли.       Джимми приоткрывает один глаз, чтобы внимательно проследить за тем, как белые потёки скатываются по подбородку, и неожиданно понимает: господи, этот мудак сглотнул.       — Я тебя ненавижу, — признается Джимми, потому что от этого вида у него снова начинает вставать.       — Неправда, — улыбается Кёрли и собирает пальцами остатки спермы, чтобы тоже отправить их в рот.       — Мудила, мудила, блядь, — шепчет Джимми, — просто представь, сколько моих детишек ты только что сожрал.       — Ты становишься более болтливым, когда хочешь, чтобы тебя хорошенько трахнули.       — Завидуешь, что кто-то отбирает твою работу?       Кёрли закатывает глаза и тянется к успевшей заскучать бутылочке смазки, чтобы выдавить щедрую порцию, растирая большой и средний пальцы, наблюдая, как тянется прозрачная вязь.       — Она открытая, — замечает Кёрли.       — А ты думал, я тебе доверю свой зад без предварительной подготовки самостоятельно?       — Член же доверил. Или ты успел удалить пару рёбер, чтобы исполнить подростковую мечту всех спермотоксикозников?       Джимми пинает его бедро пяткой.       — Я сейчас уйду.       — Нет.       И это «нет» звучит приказным тоном, даже не шутливо; в животе горячо бурлит возбуждение, нахлынувшее неожиданно и очень резко, и Джимми протяжно стонет, когда Кёрли подгадывает и вводит один палец — легко, даже слишком, потому что после оргазма Джимми особенно расслабленный, и это даже… неправильно. Он хочет, чтобы было больно.       — Попробуй ещё один, — просит кое-как, буквально собирая себя по кусочкам, чтобы разлепить губы и выдавить вразумительную фразу.       — Но ты…       — Кёрли, сука.       И Кёрли добавляет ещё один — теперь-то достаточно больно, чтобы в голове вспыхнуло красным огнем предупреждение о перегрузке системы, и Джимми сжимается, чтобы заставить Кёрли издавать эти восхитительные звуки, которые жизненно необходимо записать на диктофон и крутить трижды в день для душевного равновесия. Кажется, он в полной мере начинает осознавать нездоровую тягу Джимми к желанию испытать как можно больше боли, потому что перестает нежничать и разводит пальцы, проталкивая их глубже, заставляя тугой узел в животе скрутиться сильнее, — Джимми готов позорно разрыдаться от удовольствия.       Удивительно, что он вообще находится в сознании: Кёрли как-то подозрительно хорош в том, чтобы ебаться, хотя он бы точно прибежал к Джимми, лишись девственности. А может, это было с каким-то другим придурком, а не с девушкой, поэтому Кёрли не?..       — Стой, — Джимми хмурится и заставляет отстраниться, — кто до меня был?       Кёрли поднимает брови.       — Считаешь, я с кем-то трахался?       — Откуда тогда такие навыки?       — Боже, ты невыносимый, — бормочет Кёрли и тянется для поцелуя, но Джимми уворачивается.       Не помогает: Кёрли стискивает его подбородок и заставляет повернуть лицо обратно, чтобы грубо пропихнуть язык между сомкнутых губ, и Джимми ничего не может с собой поделать — поддаётся на это, раздвигает зубы и прикрывает глаза, отдаваясь влажному поцелую. На короткое мгновение даже забывает об обиде, но быстро приходит в себя и снова пихается.       — Ни с кем я не был, — объясняет Кёрли, обводя губы языком. Кровь. Этот уёбок целуется в кровь. — Просто готовился.       — Это ещё как?       Кёрли пожимает плечами и вздыхает.       — Читал много статей, рылся по интернету, списался на форуме с парой знающих человек. Вот и всё.       Джимми выдыхает.       Развёл истерику на пустом месте, выходит, но Кёрли не выглядит разозлённым, хотя должен бы. Его глаза остаются добрыми, и вообще удивительно, как такой большой щеночек золотистого ретривера может с уверенностью вцепляться в кожу до глубоких следов.       — Когда?       — С тех пор, как мы в отношениях. Я хотел быть готовым, когда ты решишь, что можно переходить на новый уровень.       — Мило до пизды, — смущённо бормочет Джимми, — тогда возвращайся к делу. И давай там, поторапливайся.       Кёрли снова целует — на этот раз без крови и действительно очень быстро, чтобы побыстрее опуститься обратно и, добавив смазки, вставить уже три пальца. Он с горящими щеками пялится на собственную двигающуюся руку, пока Джимми видит в этом увлечении настоящее поклонение, будто Джимми — не просто человек. Обожание Кёрли похоже на религиозное откровение, через которое прошёл Джимми в тот день перед Аней.       Блядь, блядь, блядь.       В голове сценами: бессознательное тело, вялый член и неловкие попытки вставить. Потом Аня очнулась — Джимми успел кое-как вызвать стояк и войти, не считая нужным готовить тесное, но уже такое влажное влагалище, и вдруг раздался плач. Это Аня осознала, в какой ситуации находится: отбиваться она не могла физически, убойная доза рогипнола отрубила её на несколько часов, которые Джимми потратил только на то, чтобы перетащить её тело из кухни в спальню, где много часов неудачно пытался возбудиться.       Джимми накрывает глаза предплечьем, ощущая влагу на ресницах.       — Я хочу без презерватива, — говорит он, вспоминая, как Аня умоляла хотя бы не кончать внутрь, — чтобы ощущать тебя. Чтобы ты спустил в меня. Слышишь? Я чист, проверялся на прошлой неделе.       — Джим, ты уверен? — пальцы Кёрли отводят руку от лица за запястье, но он хотя бы никак не комментирует слёзы. Чувствует, сволочь, что не надо задавать вопросы об этом. — Я тебе доверяю, но…       — Не хочешь — так и скажи, — огрызается Джимми.       — Хочу, — качает головой Кёрли и вздыхает.       Он ведь прекрасно знал, с кем вступает в отношения, так пусть теперь не жалуется.       Кёрли вытаскивает пальцы, добавляя ещё смазки прямо на член и растирая по всей длине, а потом избавляется от излишков на руке, вытирая её об одеяло; ну, пока-пока, классный плед с космосом, теперь-то тебя придётся сжечь, дружище… Кёрли входит одним грубым толчком, заполняя Джимми до краёв, будто даже больше, чем целиком; Джимми готов дать руку на отсечение — он глоткой чувствует чужой член, к которому Кёрли не даёт и секунды привыкнуть.       Больно, даже неприятно, но одновременно оченьоченьоченьочень хорошо, слишком хорошо, господи, это просто… Джимми цепляется ладонями за задницу Кёрли, подталкивая его внутри себя ещё глубже, — головка попадает прямо по простате, которую Кёрли не успел найти, пока растягивал его, и это даже к лучшему, потому что тогда Джимми точно кончил бы раньше времени.       Забавно, что от Кёрли он требует непорочности и святой девственности: закатил ведь чуть ли не скандал, когда допустил короткую мысль, что Кёрли был с кем-то, — а сам занимается сексом не впервые, но впервые хотя бы по взаимному согласию, ха, блядь, ха-ха. Он стискивает зубы и требует сильнее, прикрывая глаза, чтобы не видеть красивое лицо Кёрли: не заслужил смотреть на ангельский лик, иначе начнёт получать только удовольствие, не корчась от боли, вины и осознания своей неисправности.       — Я долго не продержусь, — предупреждает Кёрли.       — Не надо. Кончи в меня, давай, сделай это, сде…       Джимми прерывается на стон, потому что Кёрли, тяжело дыша, изливается внутрь: заполняет собой до краёв, заставляя Джимми тоже кончить.       — Вот так, вот так… — бессвязно бормочет Кёрли, падая прямо на Джимми и оставляя на его шее поцелуи.       Джимми гладит его по макушке — по-прежнему влажная, но теперь от пота. Даже не хочется убить себя. Хочется просто продолжать лежать вот так, без всяких забот и волнений, рядом с Кёрли, позабыв обо всём на свете.       Одними губами, пока Кёрли не отошёл от оргазма и не замечает ничего, Джимми шепчет: «прости» — обращаясь одновременно к Богу, Ане и Кёрли.