Англичанка

В светлом зале, окутанном шелковыми драпировками, царила атмосфера волшебства и изящества. Огромные люстры, словно звёзды на ночном небосклоне, слепили глаза многогранными бликами, а лёгкий аромат свежих цветов щекотал ноздри. Музыка, завораживающая и мелодичная, струилась из-за колонн, приглашая гостей к танцу, как невидимая нить, соединяющая сердца. На паркете, затеявшем тени и свет, кружились пары, одетые в лучшие наряды: дамы в платьях, струящихся, как водопады, с блеском драгоценностей, мужчины в строгих фраках с иголочки, каждый из которых был олицетворением элегантности. Все лица сияли радостью, а глаза блестели от ожидания, словно обещая множество незабываемых мгновений. Разговоры, смех и легкие вздохи переплетались в один поток, создавая чувственный шум, который отражал бурление жизни. Это было время, когда каждый мог забыть о будничной суете и погрузиться в необыкновенный мир, где, казалось, могли сбыться любые мечты, а каждый шаг на паркете становился произведением искусства. — Видишь, тут балы не менее роскошны и прекрасны, чем в России! — Самодовольно воскликнул Сальваторе, делая небольшой глоток красного вина. — Жаль, конечно, что ты, мой дорогой друг, не имел удовольствия здесь побывать в свои более юные годы, того и гляди, уехал бы в Россию с невесткою… — под конец несколько тяжело вздохнул мужчина, после чего взглянул на танцующие пары. — О, единственный, на тот момент, кого я был бы не прочь забрать с собой в Россию, был бы ты, Тони. К сожалению, я так более и не обзавёлся близкими друзьями. — усмехнувшись, Григорий, устремив свой взгляд туда же, куда и Энтони. — Отчего же? — удивился Сальваторе, — Неужели твоё обаяние распостраняется только на англичан? — Моё обаяние действует на всех, не смей в этом сомневаться, Энтони Сальваторе, — наигранно оскорбленно проговорил мужчина, после чего его игривый блеск в его глазах померк, а от весёлой улыбки осталась лишь еле видная тень. — Я вполне всеми любим и уважаем, мне все всегда искреннее рады и часто приглашают погостить, и все считают себя моими хорошими приятелями, однако мне всё равно чуждо в России. Мне не с кем по-настоящему поговорить там. Я говорю то, что надо, то что все ожидают услышать, ведь то, что я думаю на самом деле — многим претит… Многие не поймут, а мне важно, при моём будущем положении, иметь расположение и уважение других… Единственная хорошая дискуссия у меня за всë время была с одним итальянским художником, и то, наверное, больше из за того, что я тоже им являюсь. — А что насчёт Англии? — сверкнув серебряными глазами, поинтересовался Энтони. — Англия…не сказать, что она мне роднее. Тут я чувствую себя лучше, но, знаешь, мне чего-то всё равно не хватает, — Воронцов поджал губы и на несколько мгновений замолчал, задумчиво вглядываясь в поблескивающее в бокале вино. — Меня мучает тоска, Тони. Тоска по тому, чего нет…по тому, чего не хватает и я не знаю… Энтони продолжал молчать, неотрывно глядя на своего старого друга с неясными эмоциями в лице и во взгляде. Он думал о том, что Григорий нисколько не изменился. Внутри остался всë тем же чувственным и сияющим юношей, несмотря на то, что внешне превратился в настоящего мужчину. Если бы у Сальваторе, являющимся по натуре поэтом, попросили описать Григория Романовича, то он бы рассказал именно так: « Высокий и стройный, с лицом, как произведение искусства, буквально созданное природой и временем. Его черты, словно вырезаны из мрамора греческим скульптуром: высокие скулы, очерченные с долей строгости, но при том линии губ мягкие, что придают его образу необыкновенное очарование. А глаза тёмные, мерцающие разными оттенками, словно драгоценные камни. Он никогда не мог понять, какого цвета у него глаза. Ярким солнечным днём они казались насыщенным изумрудом, а в полумраке превращались в чарующий янтарь, а во время сильных эмоций темнели до жжëной умбры. Кожа, слегка загорелая и гладкая, поблескивает на свету, как бархатный холст, придавая лицу особую теплоту. А, вот, тёмные волнистые волосы всë также, как и прежде слегка спадают на лоб, придавая некоторую изюминку. » — Ранее мне казалось, что это тоска по Англии, а если быть точнее, то по тебе и другим моим близким приятелям. Я думал, это пройдёт, когда я встречусь с тобой, но нет. Безусловно, я рад, но… — Я понимаю тебя, друг, — совершенно искренне сказал Энтони, отчего Григорий поднял на него поражённый взгляд, но и в то же время, полный надежды на то, что он даст ему ответ, тем самым прекратив маленькие страдания. — В курятнике, деликатно называемое « высшим обществом », я чувствовал себя ровно также, как и ты. Поверь, мы, англичане, не слишком сильно отличаемся от русских, единственное, чуть лучше держим маску лицемерия и добродетельности. Это меня угнетало, хотелось сбежать куда-нибудь на край света, где нет ни людей, ни проблем, ни политики, однако сбегать не пришлось. Я был спасён! — Чем же? — Любовью, Гриша! — с мягкой улыбкой ответил Сальваторе, довольно сщурив свои глаза, словно бы его обдало приятным теплом, в то время, как Воронцов глядел на него крайне недоуменно. Каким образом любовь ему помогла? — Когда я встретил мою премилую Эстер, мир на одно мгновение погрузился во тьму и предо мною сияла лишь она, словно звезда, а после воссияло всё. Мир с ней для меня стал намного проще и приятнее, и всё дурное я просто стал пропускать мимо глаз и ушей, не зацикливаясь… Я даже дома не чувствовал себя таким родным, как с ней! Она и есть мой дом, и ты, мой дорогой Григорий, тоскуешь по любви. Тебе уже скоро будет двадцать пять лет, а ты никогда не был поистине влюблён! Григорий задумался и хотел было, что сказать, однако был прерван резким появлением леди Сальваторе. — Ох, мистер Пиквик мне все ноги отдавил! — жаловалась Эстер, устало беря с подноса слуги бокал шампанского, — это был самый утомительный танец в моей жиз.. — вдруг она неловко оборвала свою речь, с некой волнительностью глядя на молчащих мужчин. — О, прошу прощения, я прервала важную дискуссию? — виновато спросила девушка, понурив глаза в пол, словно бы маленький ребёнок, которого отчитывают за проказничество. — Нет-нет, что Вы, леди Сальваторе, — елейно улыбнувшись начал Григорий, — я всего лишь рассказывал о России… — И как в России? — резко поинтересовалась девушка, подняв на Григория свои большие, карие, блестящие, как у щеночка, глаза. — Оу…ну, как вам сказать.. Всё могло быть гораздо лучше…у нас, как обычно, экономические и политические кризисы… Леди сделала задумчивый вид и покачала головой своим каким-то мыслям в голове, после чего сделала глоток прохладного шампанского. — Печально, — тихо вымолвила она, — очень и очень печально.. Ох, лишь бы у нас подобного не было, храни Бог нашу королеву Викторию! После чего воцарилось несколько неловкое молчание. И в итоге Энтони и Григорий друг другу понимающе кивнули. — Милая, ты так утомлена, еле на ногах стоишь, может быть, нам отправиться домой? — мягко поинтересовался Энтони, приобняв супругу за талию, на что та обратила на него полный негодования и некоторого раздражения взор. — Тони, ты в своём уме? Как же мы мистера Воронцова оставим тут одного? — чересчур пылко возмутилась Эстер. Григорий решил спасти друга: — По правде говоря, миледи, я тоже утомлен, вы можете езжать, а я после следом, в любом случае, втроём мы не поместимся в кабриолете. Эстер, слегка расслабившись после слов Григория, вздохнула и посмотрела на мужа. Ее глаза все еще светились стойкостью, но внутри ее с новообретенной силой возрастало чувство усталости. — Хорошо, — произнесла она с некоторым разочарованием в голосе. — Если Вы не возражаете, тогда, возможно, так будет лучше. Григорий, заметив, как ей стало проще, улыбнулся, после чего обменявшись некоторыми любезностями, друг с женой покинули его. Он обратил внимание на юных леди неподалёку, которые размахивали пышными веерами и порой бросалм на него свои сверкающие взоры, что были преисполнены низменными, но влекущими чувствами. Они были, безусловно, красивы, но не вызывали у него никаких эмоций, и, отвернувшись, он быстро забыл об их ликах. — « У меня никогда не возникало желание кого-либо написать, кроме как различных пейзажей, а что уж говорить о любви... » — может мужчина задумался ещë глубже, если бы не был превран внезапным радостным восклицанием своего имени. Это был его общий знакомый с Энтони, с которым он не виделся, кажется, с университетских годов.