То, что делает дом Домом

      Табби знала, что, когда она была совсем крошечной малышкой, с младенческой радостью улыбающейся этому миру, её мама гуляла с коляской и, по совместительству, вместе с ней, совсем одна. Мама неспешно ходила по тихим теннистым улицам, заглядываясь по сторонам, а новорождённая Табби сопела, завёрнутая в комбинезоны и зелёные одеяла. И никогда не кричала. Это Мелоди всегда была громкой, наделённая могучим и прекрасным голосом за них двоих вместе взятых. Она же существовала так тихо, что родители беспокоились, и ходили с этим беспокойством по врачам. Какое-то время.       Так вот, Табби также знала, что, когда ей был всего год, и её мама гуляла с ней и с коляской; также её мама каждый раз на такой их прогулке заходила в продуктовый магазин. Он был в метрах в трёх от их дома, небольшой и старый, с обновляемой неутомимо белой краской на скучных стенах. Прямоугольный и окружённый кустами. Он стоял гордо под боком у церкви, стоял совсем чуть-чуть её ниже, если не брать в расчёт башенку с колоколом. С его восточной стороны, почти впритык к нему кривилась уродливая неотёсанная скамейка, собранная кое-как и поставленная на крапивные заросли. Её сиденье так и норовило свалиться в них. И, однажды, так и поступило. Прямо с пятилетней ею ушло резко вниз. Это был первый раз, когда Табби заорала.       Но то было гораздо позже и сейчас неважно. Вернёмся, пожалуй, обратно к годовалой Табби.       Магазин тот был их единственным. И работала там всего одна единственная кассирша, предпенсионного возраста весёлая женщина с крашеными в блонд волосами. Вечно в своих серёжках-обручах, утверждающая, что они из настоящего, самого золотого золота. Её мама заходила в этот магазин не только за каким-нибудь хлебом для сэндвичей или пакетом молока, но и для того, чтобы поболтать с той кассиршей по-дружески. Обменяться сетованиями на сложности материнства, обменяться советами и надеждами о будущем. Разной степени нелепости новостями. И каждый раз она оставляла коляску снаружи. Ведь полы приходилось мыть тоже той же кассирше. Мама не задерживалась никогда (слишком) надолго, и мама знала не просто всех их соседей, но и каждого в их холмах живущего. Знала хорошо. Их деревня была маленьким, укромным и уютным местом. Мама выросла здесь. За ней приглядывали эти люди, они учили её искусствам и ремеслу. Давали гладить своих лошадей. Она играла с этими людьми в прятки и салочки, училась с ними в одном классе. В одной школе. Здесь редко бывали приезжие гости; в основном чьи-то выросшие дети, появляющиеся на недельку каждое лето или зиму. Мама знала их всех.       Настолько хорошо, насколько ты можешь знать соседа.       И вот, годовалая Табби дышит утренней свежестью, её глаза закрыты, тень от капюшона на её пухлом лице. А вокруг всё тихо. Какое-то время. А затем раздаются сначала где-то на склоне, где-то внизу, звуки шаркающих шагов. Кто-то поднимается. Крошечные камешки сыпятся. А затем они немного ближе. Это прилежный христианин спешит на службу? И ещё ближе. Или это кто-то спешит за ещё не разобранным мороженым? Эти шаги, наконец, оказываются совсем рядом. Дыхание. Возможно, маленькая она тогда просыпается. Возможно и нет. Кто-то стоит над ней. Смотрит. Вне зависимости от этого, ребёнок спокойно молчит. И продолжает молчать, пока чужие руки не обвиваются вокруг ручки коляски с таким непринуждением, и пока коляска не начинает отъезжать от магазина в сторону дома. Правда, не дома Табби. А дома её милой-милой соседки.       Сейчас уже вряд-ли вспомнится той имя. Даже ей самой. Столько воды утекло.(Прошло какое-то время, какое-то время, какое-то время...) Прошлое рассеянно в тумане. Абстрактные его образы бренно тлеют в их головах, лишь иногда взъерошиваясь случайным всполохом, если кто подкинет пепла.       Мама тогда очень сильно испугалась, выйдя на улицу и не увидев своего брошеного дитя. Благо, на земле остались вполне отчётливые следы колёс, за которыми она и побежала, глотая истерику; и так и застала мисс-из-за-двери-напротив на месте преступления. О, какая должна была быть эта сцена...       Табби всегда было смешно думать об этом, хотя мама вот ёжилась нервно, вся передёргивалась, и хмурила недоверчивые глаза куда-то за окна. Но куда смешнее стало в эти дни, которые она проводит сидя на новом своём диване и на новой своей кровати, смотря свой новый телевизор; или играясь со своим новым бейсбольным мячом; или играя со своими новыми плюшевыми игрушками; ведь всё это новое прелестное вручено ей теми же самыми руками, что когда-то стремились увезти её прочь. Теперь она располагается среди этих новых стен, обои на которых клеили те самые руки. Похоже, чьи-то мечты в этом мире действительно сбываются, даже такие... жуткие... Ах, ах. Возможно, только жуткие и сбываются. У неё теперь новая своя комната, хотя она и делит её с сестрой. Не потому, что для них нет достаточно места, но потому как совсем не хочется оставаться никому из них одной. Лучше держаться на расстоянии вытянутой руки, если вдруг что. Или ладони. Нужно держаться ближе. Теснее. К тому же Табби так скучала по ней, по своей маленькой сестрёнке. Она так долго спала (какое-то время, какое-то время...). Она благодарна соседке за всё это, правда. Честно. Благодарна, что та вытащила из Кошмара её Мелоди. Что вытащила её саму. Но... Но она не думает, что всё-таки сможет её когда-нибудь искренне полюбить.       В её с сестрой новой комнате висит фото-портрет в тонкой деревянной рамке. На нём она, Мел и та, кто их приютила - леди в тёмном платье с открытыми плечами и глубоким декольте; леди, которая вся - толстая длинная шея, украшенная элегантным жемчужным ожерельем. Вся пепельно-серая. Жемчужины такие крупные, как глазные яблоки. Наверное, настоящие. Табби помнит эту шею, оплетающуюся вокруг неё, сжимающую тело до противного хруста- Одна её рука перекинута запечатлённой ей через плечо в покровительственном объятии. Другая её рука, Табби знает, тряпично висит без дела.       А в коридоре другой их новый портрет, и включает тот в себя куда больше лиц. Их бедный лапушка Саймон, стоящий и послушно не ворочующий туда-сюда свой розовый котячий нос, и леди-шея, но уже не вылезающая за кадр. В более скромном платье и в круглых очках, её напомаженный алым рот растянут в счастливой улыбке. Кажется, она всегда улыбается. Не совсем естественно. Но этот снимок застал её более человеком, чем когда-либо.       Это практически семейная поза на практически семейном портрете. Леди-шея их практически удочеряла. Страстно, с рвением, с размахом. С таким ласковым взглядом. Были ли у них самих вообще какие-то такие претенциозные картинки дома? Леди-шея покупает им премиум тв-каналы. Готовит им вкусную еду. Укладывает их спать, накрывая одеялом. Спрашивает постоянно, чего бы они ещё хотели. Табби бы хотела, чтобы кончился дождь.       Он всё лил и лил и лил и лил и лил. На земле из-за него гигантские лужи, как озёра. Мини-озёра, как то их с Мелоди заросшее мини-озеро, где лежат большие скользкие камни и где растёт очаровательное дерево с по-свежему зелёной-зелёной кроной. Она любила дремать под тем деревом, наслаждаться мягкой травой под подушечками пальцев. Теперь у неё на пять пальцев меньше для того, чтобы провести ими по по осоке, срывая особо длинные травинки и выискивая среди них четырёхлистные клеверы. Табби бы хотела свои пальцы назад. И всё остальное, что к ним присоединяется.       Рукав растянутой кофты завязан узлом, и под ним бинты, туго сжимающие короткий обрубок. Наверное, хорошо, что она не любила играть на пианино или на флейте. Иначе горе потери могло бы вывернуть её наизнанку. Как вывернуло бы на изнанку Мелоди. Мелоди, вопящую над руинами своего расстроенного инструмента. Мелоди, завязывающую узел. Мелоди, всю синию, тянущеюся к ней длинными венозными конечностями- Но Мелоди цела. Физически, по крайней мере. В этой конкретной временной линии, по крайней мере. В этом дне. Этому Табби счастлива.       Но оторванная конечность всё равно упрямо болит. Где-то далеко под домом. Она ещё пытается согнуться в локте или сжаться в кулак, пытается дрожать от напряжения, пытается ухватиться за что-нибудь. Пытается ползти. Пытается обнять. Больно. И так неудобно. И так жжёт. И зудит иногда. Заставляет её подолгу стоять напротив отражения угрюмого в ванной, разглядывая и вбирая в себя каждый раз заново это странное, пришельческое зрелище. Жалкое, печальное зрелище. У неё иной взгляд, и иной разум, и иное тело. Её руки больше нет. Но смогла ли бы она всё ещё также хорошо управиться с топором, как тогда, если-? Смогла ли она бы всё ещё также хорошо-? Смогла ли бы она всё ещё-? Смогла ли бы-?       Иногда, сквозь стыд змеиным в груди копошением, ей завидно. Боже, она так благодарна, так благодарна что малышке сестре не пришлось платить такой же цены. Боже, как она благодарна.             Боже, как она ненавидит себя. Ничто в их проклятии не было справедливым, ничто. Они все страдали. Мелоди страдала. Мелоди никогда не должна была страдать. Почему с ней случилось это?       Почему... почему и м е н н о с ней случилось Это...       М-м-м-м...Чтобы сказала обо всём этом туалетная леди. Интересно. Ха... Туалетная леди видела в ней потенциал когда-то давно. (Какое-то время)       Туалетная леди впивалась в неё зубами, разрывая на куски. Когда-то давно. (Какое-то время)       Туалетная леди была такой же маленькой потерянной девочкой как и она сама, когда-то давно. Какое-то время. Человеком. Какое-то время. По словам леди-шеи, конечно.       Есть ли в ней до сих пор потенциал? Та незримая сила, что открывается тогда, когда нужно; что делает её особенной?       О, чтобы туалетная леди сказала бы сейчас леди-шее, случись их встреча? Были ли они в хороших отношениях раньше? Недолюбливали ли они друг друга? Были ли они просто соседями? Заглядывала ли подолгу к ней леди-шея через окна, тоже? Табби хотела бы это всё знать. Но она не хочет спрашивать.       Вопросы и всё такое прочее ведут к осмысленным беседам. Или хотя бы к осмысленным диалогам. Ей тревожно думать о мыслях в этой седой голове, умеющей разворачиваться на все 360° и больше. Тревожно и до мурашек гадко. А играть в сложения слов изнуряюще.       Чьих мыслей она действительно бы хотела, так это мыслей её семьи. Призрачной и угасшей, но наконец-то проснувшейся. Мама, бабушка, отец... Даже Тоби и Долли. Ей не хватало последних слов. Её тошнило от того, что ей от них осталось - послевкусия ужина в их тёплом кругу, в лучах заходящего солнца; в охапке их любящих взглядов, с ядовитым знанием о том, что следующее утро будет сегодняшним, и, стоит ему придти, они все заново потеряют себя проклятию. Мелоди повезло услышать их. Мелоди рассказала ей о том, как они прощались. Горько-сладко, но нежно. Надо же, надо же. Долли передавала ей привет.       Табби ненавидит себя. Та кукла в углу, та высокая девочка с клацающими острыми ножницами. Когда-то давно - её подруга. Долли передавала ей привет.       Деда же она слышать не хочет больше никогда. К чёрту, к чёрту его. Пусть горит в аду. В ужасном пламени... Или, ещё лучше, пусть танцует там на кипящих углях, подвешенный на тонкие ниточки. Желательно, безрукий. И с топором, вбитым наглухо в череп.       Но, но. У неё есть мысли Мел, в конце концов. Этого должно быть достаточно. Это может быть достаточным.       Достаточно, когда они лежат вместе на своей узкой кровати, одеяло - фиолетовый ком между их переплетённых ног. Телевизор шумит на фоне так, для атмосферы, и в комнате темно, хотя занавески раскрыты. Прикроватная лампа выключена. Они в коконе из кучи подушек, прижатые друг к другу. Руки Мелоди за её спиной. Её лицо утыкается в нагое плечо. Одна рука сжимает ткань того же красного платья. (В чистую-чистую ткань) Никто из них не плачет. Только дышит. Сбивчиво и немного быстро. Но надо помнить, что здесь нет монстров внизу под ними. И теней в углах. Надо помнить, что они в безопасности. Что они спасены. Они вместе. Они всегда будут вместе. Ласковые родные пальцы в её волосах. Все десять. Они в порядке. Они считают в уме, не сбиваясь. Они в порядке. В комнате нет зеркал. В комнате много растений. Можно занимать себя их поливкой, ведь здесь она имеет значение. Здесь всё имеет значения.       Но дождь всё равно продолжает стучать, не переставая, в окно.