На кончиках пальцев

      Они говорят, что скинтонит – это опасно. Это мерзко. Это противно. Они утверждают, что спасли его от неминуемой гибели. Они ругаются: как он мог? Не потому что беспокоятся, нет. Теперь Лололошка может куда яснее видеть их намерения, ощущать пыльную каморку за красочным занавесом, слышать скрытый смысл. Теперь он гораздо умнее.       Фран злится, потому что отдал кучу своей энергии – впустую, надо бы сказать, ему это было не нужно. Потому что не услышал столь желаемой благодарности – и почему никто не замечает, что он такая властолюбивая сучка? Ему только восхваления да подчинение и подавай. Потому что подверг – как он думает – операцию риску.       Ашра злится, потому что ей противно. Она и не злится-то толком. Скорее недоумевает, считает его глупцом. Может быть, даже презирает и смеется где-то в глубине. А её сочувствие в глазах – ничто иное, как шора, прикрывающая безвольный ужас.       А чего бояться?       Седрик не хочет потерять свою связь с чем-то бóльшим, чем его безлюдное захолустье, гордо именуемое миром. Седрика можно понять. Ему интересно.       А Эо…       А вот с Эо всё уже не так просто. Эо ругается, Эо говорит о важности своих наставлений, о важности их “благого дела”. Но в неестественно ярких глазах у него – любопытство. И ни толики злости.       И кажется, будто Эо… понимает?       Но все их изречения, все их доводы и попытки наставлений – бессмысленны. Он не был в опасности. Он почти нашёл, почти ухватился за столь желанное слияние. Почти понял, что именно ему нужно делать, чтобы достичь большего.       И, конечно, скинтонит у него отобрали.       Жестоко. Безжалостно.       Грубо.       Эо прячет его у себя – и впоследствии, пробравшись в его комнату, Лололошка не находит ни намёка на этот камушек в его сундуках, будто бы Эо тоже… носит его с собой?       А может быть, он спрятал его в другом месте?       Но снова Лололошку захватывает водоворот дел.       Водоворот мыслей и нестерпимого жара энергии. Привыкший к приятному ощущению чуть ослабленной Искры, он не может вынести этого пламени внутри. Будто бы сердце вот-вот выжжет себе путь наружу. Будто бы рёбра треснут под натиском этого давления. Будто бы ещё мгновение – и его разметает по разным мирам. Одновременно.       Лололошка не может усидеть на месте. Он берётся за новые поручения, но страх колким штырём таится где-то внутри.       Не справится. Упадёт. Потеряет репутацию. Погаснет, как сверхновая.       Он не хочет бояться.       Он хватается, как за спасительную соломинку, за скинтонит, открывая им башню. Пока никто не видит, он режет руку об острый выступ ворот, сжимая камень так крепко, так больно, что кажется, будто антискинт сейчас врастёт в кожу и останется там навеки. А так хотелось бы… Он спасает очередного мироходца, опьянённый безграничной силой и обещанием покоя, умиротворения.       И отдавать этот камень Эо – смерти подобно.       Но никто ничего не видит.       Никто не замечает тёмных синяков под глазами. Никто не замечает дёрганности и тревожности.       Они видят раздражение, но списывают всё на нервы. На сложность миссии.       Глупые люди.       В перерывах между делами Лололошка часами просиживает у ворот башни, прислонившись к ним и прикрыв глаза. Антискинт тянется к антискинту – так, кажется, объяснял Эо механизм открытия дверей?       Что-то похожее в этих ощущениях есть. Какое-то чувство под названием “домой".       Но всё не то.       Он не хочет “домой”. Он хочет, чтобы “дом” всегда был с ним, куда бы он ни пошёл.       Башня питается кровью и становится сильнее. Башня не хочет его отпускать. Она медленно проводит процесс калькуляции, принимая Лололошку к себе в объятья, обещая безопасность и лёгкость, обещая тягучую дремоту в бесконечном кошмаре. В том, где он обретёт силу. В том, откуда он не сможет вырваться. Не захочет.       Но башню приходится разрушить.       И единственная радость – скинтонит всё ещё у него. И он снова всемогущ. Ему говорят: случилась беда. Ему твердят – вселенная в большой опасности. Жители Поэны празднуют, и Лололошка празднует тоже. Он не хочет думать ни о каких опасностях. Он знает – справится. С чем угодно. Пока у него есть такой стабилизатор.       Но и этого становится мало.       Фран бесит своим командирством. Конечно, он же теперь гарант. Ему все должны подчиняться. А Лололошка никому не подчиняется. С такой силой – это было бы грешнó.       Ашра бесит своей семейной драмой. Причём тут вообще он? А затем и своими альтруистическими замашками. И тупой беспомощностью. Всё ей сделай, всё ей помоги, приди, поговори, побудь с ней. Естественно, он не хотел бы иметь с ней никаких романтических отношений. К чёрту романтику – междумирье вообще не располагает к такому.       Междумирье зовёт напитаться сильной, использовать её.       Лололошка выходит за пределы Поэны и подчиняет себе реальность, до боли сжимая скинтонит и меч в одной руке. Может быть, переплавить рукоять?..       И вселенная подчиняется. Вселенная выдаёт ему ораву монстров, которые гибнут по мановению его руки. Вселенная взращивает высоченные деревья и заставляет их погибать на глазах, оставляя выжженное сухое пространство. Вселенная нежно гладит его по волосам, пробирается под кожу и шепчет.       Шепчет о вседозволенности. Шепчет о троне. Шепчет о силе. Не выжигающей, но мирной лавой тянущейся по его венам к сердцу. И хлещущая по артериям на кончики пальцев.       Несмотря на все заверения, что он никчёмен как стихийный маг, Лололошка закручивает воздух в танцующий вихрь, сплетая из его канат и взбираясь по нему в небо. Он сплавляет огонь в искрящегося дракона и выпускает его над Поэной. Обитатели думают, что это какой-то замысловатый салют напившегося Шляпы. Вода подчиняется дёрнувшемуся уголку губ и выстраивается в ледяные скульптуры, а земля под ногами сочиняет новые пещеры и вытаскивает на поверхность полезные ресурсы.       Лололошка всесилен.       Но ему этого мало.       И тогда в сознании мелькает воспоминание последних мгновений башни. Вспышка одобряющей ухмылки Эо перед слиянием со своим молодым двойником. Озарение понимания и обещания в его – жёлтых, но не угасших – глазах. И намёк.       Лололошка снова пробирается в комнату Эо и находит в сундуке второй антискинт. Он мог бы поклясться, что раньше его здесь не было.       Лололошка режет ладонь, не заботясь о болезненности и опасности раны. Заживёт.       Антискинт чёрной субстанцией проникает в его руки, и магия теплится на кончиках пальцев. Магия хочет вырваться наружу.       Лололошка проводит пальцами по своей щеке и чувствует, как эта тягучая материя проникает под кожу. Он ведёт руки вниз – по шее, по оголённой груди, по животу. И ниже.       Если бы он посмотрел в зеркало, он бы увидел чёрные вены, вздымающиеся на поверхности его тела. Может быть, он бы испугался.       Но страха нет.       Есть безумное наслаждение. И пустота.       Лололошка, обессилев, падает на кровать, автоматически пряча осколки кристалла под подушку – ближе к голове, дальше от чужих глаз – и засыпает.       Просыпается от настойчивого стука.       Первая встреча с Эбардо – настоящая, с разговором, а не обрывками тайных посланий и насмешек – происходит интересно. Это если говорить просто. Если говорить сложно – … Это невозможно описать.       Вся сущность Лололошки тянется к этому мироходцу, порывается встать на колени, преданно смотря в глаза. Лололошка сжимает крепко в кулак антискинт, и наваждение проходит. Он чувствует себя равным.       Если бы он смог достать из нагрудного кармана второй камень, возможно, лишь возможно, он был бы даже сильнее.       Эбардо понимающе усмехается.       – Подумай об этом, Лололошка. Мы бы могли править миром вместе. Переписать вселенную и встать у истоков новой реальности. Правильной. Справедливой. Мы бы могли столького добиться вместе…       Но Лололошке не нужна власть. Не в том виде, в котором её предлагает Эбардо. Лололошке нужна сила. И покой. Он мечтает вечно находиться в этом опьянении.       – Я вижу, что ты делаешь. Что ты хочешь. Ты думаешь, я не чувствую этого? Я сам позволил этому случиться, я сам дал тебе и повод, и причину. Я сам показал тебе. Разве ты не помнишь?       И Лололошка помнит. Вспоминает. Вспоминает хитрый прищур Эо, когда тот говорит об опасности скинтонита. Вспоминает междустрочное “да” во всех его запретах. Вспоминает обмолвки об иссушении, слабости, смерти, за которыми будто истошным воплем звучало “попробуй”, за которыми пряталось “я тебе вру”. За которыми утверждалось: “Я знаю, тебе интересно”.       И как же, чёрт возьми, он был прав.       Лололошка видит, как Эбардо насмехается над Джодахом. Как Эбардо восхваляет себя за то, что почти победил в схватке идеологий. А Джодах не верит. Наивный. Джодах думает, что он здесь Бог, что он всё знает. Что Лололошка будет верен их “правильному” замыслу.       Но ведь Джодах никогда не видел его, не так ли? Он сам признавался в этом. Не видел исхода, где Лололошка появляется в междумирье и помогает Эо. Не видит, что будет дальше.       Так пусть остаётся слепым.       Он сам “подключается” к зрению Эбардо с помощью Седрика. Но не чтобы подглядеть, нет. А чтобы дать ответ.       – Я согласен.       Он наплёл какой-то чепухи “друзьям” о планах Эбардо, и, как только смог – сбежал. Все пустотные маги чувствуют друг друга. И Эбардо он чувствовал прекрасно. Как будто им суждено быть рядом. Как будто только вместе раскроется их истинная сила.       Истинное могущество.       Лололошка перемещается к своему новому “соратнику”, оставляя Поэну гадать, куда же он делся.       Он? Или их “оружие”?       Эбардо радуется. Эбардо больше не нужно собирать других мироходцев, питаясь их силой. Эбардо даже не представляет его остальным, нет. В этом нет необходимости. Они справятся вдвоём.       Сила оставшихся преступников напитывает их тела, просачиваясь через чёрный кристалл.       О, да, Эбардо может многому научить.       Эбардо учит впитывать энергию пространства, а не только черпать из себя. Эбардо учит впитывать энергию мироходцев, иссушая их через антискинт. Первыми “наглядными пособиями” становятся Сал и Ден. В конце концов, они уже реально достали. Их не жалко.       Да и, впрочем, теперь никого не жалко.       Лололошка смотрит на Поэну с самой высокой башни – Эбардо научил его создавать чёрные, как смоль, крылья – и видит не людей, нет. И даже не преступников. Он видит источники силы. Всего лишь расходный материал, который сделает его сильнее. Он смотрит на них, как кошка смотрит на мышей и птиц. Может быть, ему даже позволят немного поиграться.       А вариантов “игры” с антискинтом – бесконечное множество. Он взрезает грудную клетку Бена – им всё равно больше не нужен шпион. Тянется к самому сердцу, поддерживая в этом теле жизнь. Питаясь болью и страхом, колкими ожогами передающимися через антискинт. Руки покрываются волдырями. В глаза просачивается желтизна.       Нет, конечно, он не угасает – успокаивает его Эбардо. Это – сила. Это – могущество. Посмотри, это же другой оттенок, не такой, как у дасков.       И Лололошка верит. И продолжает “играть”.       Всё чаще он чувствует ужасную слабость, когда не контактирует с кристаллом. Эбардо предлагает вживить один кристалл под кожу, в живот. Он говорит – это возможно.       Но и этого мало, и тогда ещё один осколок превращается в порошок и попадает в лёгкие.       И каменная башня плавится от адского пламени. Поэнцы в восторге, а их гарант – в ужасе. Ведь он видел, кто это сотворил.       Тогда Лололошка захватывает гаранта, оставляя город беззащитным в своих беспросветных дрязгах. Снова. Они же не могут жить без твёрдой руки. Как и вся вселенная.       Они с Эбардо разделывают Сан-Франа вместе. Рука об руку. Рука в руке. Им не нужны ножи и другие орудия пыток – кончики их пальцев есть лучшее оружие. Острые мысли и окровавленные клыки.       И горящие жёлтым пламенем глаза.       Сан-Фран плачет. По своему – вновь уничтоженному – миру. По Поэне. По Фарагонде, которая незадолго до этого подверглась подобной участи. По судьбе вселенной. И немного по себе.       Ашра тоже плачет, когда видит у портала растерзанное тело Сан-Франа. Она не может представить, каким нужно быть ублюдком, чтобы это сотворить. Как они могли пригреть таких змей на своей груди.       Мир распадается в парадоксах и склоках.       А Лололошка и Эбардо смеются. Их смех сливается в один скрежещущий шелест, чем-то напоминающий голос Смотрящего, иногда слабым эхом отдающийся в сознании Лололошки.       Эбардо показывает, как можно слиться с антискинтом ещё сильнее, ещё ближе, ещё глубже. Он проводит руками по груди Лололошки, ломая рёбра. Они моментально срастаются обратно. Он касается там, где совсем не ожидались прикосновения, и выжигает, плавит, впивается.       Лололошка тонет в своем всемогуществе. И хочет ещё.       И когда они вдвоём, взявшись за руки, стоят у статуи Бога Времени, впитывая её силу – силу всех Искр и силу самой Вселенной – у Лололошки дрожат колени. Кровь идёт носом, глаза жжёт.       – Всё нормально, – говорит Эбардо, гладя его большим пальцем по руке, – всё правильно, всё так, как и должно быть.       Сила утекает из пальцев. Сила выплёскивается наружу с каждым ударом сердца. Сила хлещет из раскрывшихся, разованных шрамов, терзая тело. Лололошке кажется, что он больше не может стоять. Но знакомая – близкая – пустотная магия держит его, не давая двинуться с места, не давая упасть.       – Всё правильно. Так рушится эта реальность и строится новый мир.       Лололошка верит.       Верит до тех пор, пока не падает, ощущая пустоту. Пока вся кровь не вытекает из его тела, растворяясь в зелёном пламени, обволакивающем их двоих. Или… только одного Эбардо?       Лололошка верит.       Но чувствует, как антискинт иглами прорастает внутри него, превращая его тело в искорёженный чёрный кристалл.       Эбардо смеётся.       – Ты же не думал, что я всерьёз говорил, что мы будем править вдвоём, мой невозможный мироходец?       И он понимает. И, смиряясь со своей участью, закрывает глаза.       В конце концов, у вселенной может быть только один правитель.