Ego

— Мама... Канеки отдалённо понимал, насколько жалко он выглядит, взывая к молчаливой пустоте в момент отчаяния. Его голос, хриплый и глухой, звучал противно, когда он с рыданием звал свою мать. — Она не придёт, Канеки. Ты же знаешь. — Ма... ма... — он всхлипывал, чувствуя, как бесконечные слёзы собираются на кончике его носа и щекочут кожу. Мерзкое ощущение. — Она не может спасти тебя. И никто другой не может. Никто просто не станет тебя спасать, Канеки. — Замолчи, заткнись... Он слышал незатихающий шёпот Ризе, раздающийся со всех сторон. Её голос звучал рядом с его ушами, кричал из другого конца клетчатой комнаты и вибрировал внутри его черепной коробки. Она всё продолжала разрушать его сознание изнутри, грубо ковыряя старые загноившиеся раны. Она раз за разом разбивала все его надежды, не оставляя ему ничего, не оставляя даже крошечного осколка несбыточной мечты. А Канеки хотел верить. Нет, хотел хотя бы надеяться. Он хотел лишь на пару минут допустить мысль, что кому-то в этом мире он всё-таки нужен, что кто-то будет искать его и, конечно, найдёт. Что кто-то спасёт его. Но Ризе не позволяла ему такой роскоши, не разрешала грезить наяву и запрещала мечтать даже в его собственных снах. Она прижималась своими холодными губами к его уху, насмешливо бормоча всякие мерзости, пока он по-детски заливался слезами, уже не бодрствующий, но ещё не спящий. Ризе всегда встречала его на границе реального и вымышленного, но вместо того, чтобы стать для Канеки проводником в грёзы, она с ненавистью толкала его в грудь, сбрасывая его слабое тело обратно в пропасть смятения. Это было невыносимо. В какой-то момент Канеки вовсе перестал понимать, где он находится и что с ним происходит. Когда он впервые увидел и почувствовал Ризе, он уже понял, что начал бредить, но лёгкие галлюцинации, приходящие и уходящие, не шли ни в какое сравнение с полной дезориентацией во времени и онемением конечностей. Даже если Канеки просил Ямори о смерти, умолял о ней до состояния болезненного крика и задыхающейся икоты в своём горле, он знал, что на самом деле не хочет умирать. Он знал, что боится смерти. Ни ему, ни кому-либо другому не было известно, что будет ждать его после смерти. Будет ли это сладкий рай, самозабвенное небытие или же мучительный ад? Канеки не знал и пока не хотел узнавать, но, когда его пальцы снова и снова отрастали, чтобы в очередной раз быть оторванными, он всё-таки с горечью думал, что даже ад был бы более милостив к нему. — Мама... Канеки засопел, влажная струйка стекла по его подбородку, когда его опухший язык, прикушенный десятки раз, почти вывалился изо рта. — Почему ты зовёшь именно её? Твоя мама мертва, — Ризе наклонилась, её пышная грудь, обнажённая в декольте, легла на его плечо. — Она никогда не выбирала тебя, и, даже будь она жива, не выбрала бы тебя сейчас. Канеки слабо помотал головой, по привычке отрицая все её слова, в действительности уже неуверенный, где искать истину. — Неправда. — Правда. Не пытайся спорить, — она обняла его, её холодная голая кожа обожгла ему шею. — Тебе не на что надеяться. Ты умрёшь здесь, одинокий и брошенный. И никто тебя даже не вспомнит: ни твой шеф, ни товарищи из Антейку, ни твои друзья. Ризе отстранилась, и Канеки лишился даже её нежеланного прикосновения. Холод, охвативший его, был ещё более пронизывающим, чем когда его измученное тело обнималось бесплотной фантазией. В его пустой голове вспыхнули огоньки воспоминаний. Сначала чёрно-белые, как на старой плёнке, затем бледные, нежно пастельные, и только потом — окончательно цветные, ослепляюще яркие и пёстрые. Канеки показалось, что его глаза, крепко зажмуренные и прикрытые повязкой, ослепнут, если он не перестанет думать об утраченном (ему не хотелось верить, что он действительно потерял всех). Он видел перед собой расплывчатые, кривые лица и слышал искажённые голоса, кричащие на него непонятным тоном — образы близких ему людей, испорченные и искалеченные его собственным бредом. Канеки показалось, что в уродливой смеси красного и фиолетового он видит фигуру Тоуки. В одно мгновение она была чёткой, такой знакомой, а в другое — снова распалась на красочные сгустки. В соседнем жёлтом пятне Канеки едва смог различить Хиде. Он не разбирал его слов, но наивно поворачивал голову в том направлении, откуда звучал его весёлый голос, глупо надеясь понять хоть что-то. Где-то вдалеке маячили светлые точки, мигающие в плотной черноте подобно маленьким звёздам. Неужели Канеки действительно лишится всего немногого, что смог приобрести? Неужели люди, которые заботились о нём и о которых заботился он, станут для него вот этим? Размытым пятном в его разбитой душе, разрозненными словами и именами, не имеющими смысла? Он не хочет этого, он не хочет снова остаться один. Одному так страшно.

— Кен.

Он приподнял голову, одновременно обрадованный и напуганный звучанием собственного имени. Он даже не был уверен, позвал ли его кто-то или это был просто скрежет сколопендры, шуршащий в его ушах.

— Кен.

— [Т/И]... — Канеки дёрнул головой, смотря вверх, вправо и влево, но не находя источник голоса. Твои слова звучали как зов далёкого воспоминания. — [Т/И]! — он закричал, позвав тебя в ответ. Но ты не ответила. — [Т/И]! [Т/И]! [Т/И]! — он продолжал истерично кричать в пустоту, не прекращая звать. Его туловище пробила крупная дрожь, он потянулся вперёд всем телом, едва не опрокинув стул. Его безумные глаза слепо шарили по поверхности сна, но натыкались лишь на сплошную тьму. Внезапно на его груди оказалась знакомая тяжесть, тянущая его к равновесию, и на него накатила волна странного спокойствия.

— Почему ты плачешь, Кен?

Что-то случилось?

— [Т/И]... — он грустно прошептал твоё имя, как заветную мантру. Он был готов произнести его ещё десятки, сотни и тысячи раз, если бы это означало, что ты снова заговоришь с ним.

— В чём дело? Ты ведь знаешь, что я не люблю смотреть, как ты плачешь.

Тепло коснулось его щеки, и что-то мягкое погладило его кожу под правым глазом, стирая дорожки застывших слёз. — Я... — он хотел сказать, что не плачет, но не смог соврать тебе (особенно тогда, когда его ложь была бы совсем очевидна). Любые возможные слова, которые он собирался сказать в своё оправдание, застряли у него в горле и обожгли корень языка. Возможно, на самом деле это была подступающая рвота. — Это сон? Я сплю, да?

— Возможно. Я не знаю.

Горячая ладонь опустилась на его шею, растирая задыхающееся горло, и Канеки радостно прильнул к тебе. Твоя кожа была такой мягкой, такой живой в сравнении с трупным холодом Ризе.

— А ты хотел бы, чтобы я была сном?

— Нет. Никогда нет, — в его голове на короткое мгновение всё прояснилось. Твои пальцы скользнули под ткань его жёсткой повязки и стянули её вниз, возвращая ему зрение. Канеки наконец-то смог увидеть твоё лицо: по-доброму улыбающееся, смотрящее на него с лёгкой озабоченностью и бесконечной нежностью. Словно вы двое не встретились в его личном аду. — [Т/И]... — он хотел потянуться к тебе, упасть в твои объятия, но тугая верёвка удержала его.

— Да?

Канеки продолжал бездумно шептать твоё имя, смотря в твои глаза. Он бессловно упрашивал тебя остаться с ним, просил тебя не исчезать, как все прочие иллюзии, растворившиеся в пустоте у него на глазах. Он умолял тебя точно так же, как умолял свою мать: он отчаянно требовал выбрать его, предпочесть его любому другому человеку. Слабый, но притом до невероятного наглый.

— Тебе страшно?

Он кивнул. Его голова склонилась, когда ему внезапно стало стыдно смотреть на тебя.

— Почему?

Твой голос звучал как родная мелодия, одинокая нота в хаосе его чувств. — Потому что мне больно. Мне так больно, что я не могу думать.

— Только из-за этого? Тебе просто больно?

«Просто больно» прозвучало так обидно для него. Так насмешливо и прямо, словно боль, текущая по его венам, совсем ничего не значила.

— Будь честен со мной, Кен. Пожалуйста. Ты можешь доверять мне.

Он знает. Чёрт возьми, он знает. Но доверять кому-то тоже страшно. Люди так ненадёжны. — Мне было одиноко всё это время. Я был совсем один, не считая человека, которого предпочёл бы не знать. Это одиночество... Я чувствую, как оно пожирает меня. Я боюсь быть один, [Т/И], я боюсь думать о том, что никому не нужен.

— Но ты не одинок, Кен. Не был одинок раньше и не одинок сейчас. У тебя есть друзья, есть товарищи, и все они здесь. Они здесь ради тебя. Ты вовсе не одинок, дурак. Ты нужен им.

Ты ласково улыбнулась и указала на себя.

— И ты нужен мне.

Ты потянулась вперёд и обняла его, прижимаясь к его торсу всем своим телом. Он почувствовал твой успокаивающий вес на своих коленях.

— Поэтому, пожалуйста, не сдавайся, Кен. Продолжай сражаться. Стань сильнее, покинь это место... и вернись ко мне.

Канеки устало положил голову на твоё плечо, его нос уткнулся тебе в шею. Он перестал понимать, где заканчивается его фантазия, имитирующая твой образ, и где начинается его собственное сознание, диктующее ему борьбу. Но это, наверное, уже было неважно. Твоя кожа пахла очень вкусно.

***

Канеки всегда был добрым человеком. Слишком добрым для собственного блага. Он почти никогда не отказывал и всегда был готов жертвовать (собой или своим имуществом, не имело значения). Это часто приводило к тому, что в конце концов он оказывался в совершенно невыгодном для себя положении и был единственным несчастным человеком. Он спасался от одиночества всеми возможными способами, далеко не всегда правильными и здоровыми. Это ведь не так плохо, что ему немного больно или что у него осталось мало денег на собственное содержание, если кто-то есть рядом ним, смотрит на него и видит его. Канеки думал, что всё хорошо, если он может просто смотреть на тебя. Но ты благословила его, и он смог не только смотреть, но и прикасаться, даже изредка нюхать (в каком-то смущающем, но не извращённом смысле). Он правда был благодарен, ему казалось, что его жизнь прекрасна, пускай на самом деле он был совершенно несчастлив от неразделённой любви. Он читал об этом, видел это даже в книгах Такацуки Сен. Это было очень неожиданно (Такацуки не тот автор, который обычно сосредотачивает внимание на чём-то таком нежном, как любовь), но ему понравилось, как точно и детально она описала муки разбитого сердца, как правдоподобно изобразила стенания и мучения главного героя. Канеки хотелось цитировать строки из этой книги каждый раз, когда он видел твою улыбку. В образе мужчины из книги Такацуки ему виделась собственная фигура, а искажённое плачем и воплем лицо напоминало ему его собственное. Между ними было много сходств и параллелей, Канеки даже начал считать Такацуки одновременно и гением, и провидцем (однако он, в отличие от героя книги, не собирался обрывать жизнь своей возлюбленной; Канеки никогда, Господи, никогда не причинил бы тебе вреда). Канеки считал, что доволен одним лишь твоим присутствием. Он не замечал боль в груди, жжение в глазах и подавляющее желание всё время держать тебя за руку. Ты, наравне с Хиде, была его близким другом, его опорой и надеждой, палящим солнцем. Он не должен был смотреть на тебя как-то не иначе, не должен был желать тебя для себя. Ему не следовало видеть в тебе девушку, самую красивую и добрую во всём мире, но он всё-таки видел. И это была полностью его вина. Ты не соблазняла его, не принуждала, но он, как настоящий слабак, не устоял перед искушением, потому что тебя так, так легко полюбить (Канеки не удивился бы, если бы Хиде однажды по секрету рассказал ему, что тоже любит тебя). Канеки радостно принимал твою дружескую заботу, он чувствовал себя мягким и пушистым внутри, когда ты переживала за него, и выглядел безмерно довольным, когда ты трогала его, обнимая в приветствии или целуя в щёку на прощание. Но Канеки плохой человек. Слишком жадный. Он отказался от своего солнца. Он позволил себе наглость отвести от тебя взгляд и посмотреть на девушку за соседним столом. И к чему это привело его? К холодной улице, к громкому биению сердца и к луже крови на асфальте. Он не имел права жаловаться. Это его вина. С самого начала во всём был виноват только он. Где-то на своём жизненном пути он ошибочно решил, что ему позволено о чём-то мечтать, и он эгоистично пожелал быть любимым вместо того, чтобы покорно дарить всю свою любовь тебе. Он предал самого себя, отказавшись от тебя. Он своими собственными руками лишил себя утешительного света, заменив яркое солнце на бледную луну, безликую и бездушную. Канеки, жалкий эгоист, должен был молча наслаждаться твоей добротой, впитывая твоё сочувствие, обращённое к нему, но бесконечная бездна в его душе никак не заполнялась, сколько бы твоего внимания он не получал, и его эго, зарытое в самых далёких глубинах самосознания, всё ещё не было удовлетворено. Он хотел найти в Ризе любовь, которую не получал от тебя, но это было заведомо невозможно, ведь его сердце билось только для тебя.

***

Хайсе корчился, словно от боли, и стыдливо жмурил глаза, прерывисто дыша и постанывая. Его руки дрожали, мышцы предплечий горели, а плечи, высоко поднятые, уже давно затекли и онемели. — Открой глаза. Посмотри на меня, Хайсе. Хайсе поджал губы и покачал головой, его розовые щёки стали алыми. Он упёрся коленями в матрас и совершил более сильный, откровенно грубый толчок в попытке заставить тебя прекратить упрашивания, но вместо этого сам низко застонал, когда твои внутренности крепко сжались вокруг его члена, а до его ушей донёсся смущающий влажный звук. Его пальцы сжались в кулаки, зарываясь в простынь, когда он стиснул зубы, стараясь удержать собственный вес. — Всё хорошо, Хайсе. Пожалуйста, посмотри на меня. Я хочу, чтобы мы видели друг друга. Ты мягко погладила его круглые щёки, любовно лаская его лицо. Затем твои руки заскользили по напряжённой шее, по изгибу мышц спины и по выпирающим лопаткам, и лишь потом вернулись к его затылку. Хайсе заскулил, как побитый щенок, голодный до твоей любви. Крупные капли пота скатились по его лбу, пробежали по прямой линии носа и по вискам. Он вздрогнул, его уставшие руки снова парализовал спазм. — Расслабься. Просто отдохни. Ты заслужил это. Твои нежные руки всё время тянули его вниз, ближе к твоей груди, но он упирался, даже если его локти хрустели и подгибались. Он отказывался лечь на тебя, прижаться к твоему теплу, словно такая близость могла уничтожить его. Он чувствовал тягу, желание упасть вниз и уткнуться лицом в плоть твоих грудей, похожих на удобные подушки, но боялся, что их мягкость лишит его возможности оторваться от тебя. — Хайсе, — твои пальцы пригладили его растрёпанные волосы, заправили пряди за уши. Ты выдохнула его имя с такой заметной чувственностью. — Милый Хайсе. Он всхлипнул, его голова поникла, и он едва не кончил. Ему нравится, когда ты говоришь так, ему нравится, что ты считаешь его милым. Он хочет быть милым для тебя, хочет быть красивым в твоих глазах. — Ну же. Позволь мне просто обнять тебя, — ты уговаривала его, как сладкоголосая сирена. Он застыл, как упрямый баран, и почти заплакал, когда ты снова попыталась насильно притянуть его ближе. Его член тяжело пульсировал между ног, и тянущая боль в животе совсем не исчезала, как бы глубоко он не погружался в тебя. Хайсе казалось, что он умрёт, если позволит себе такую тесную связь с тобой. Лишь того, что вы занимались любовью в его кровати, уже было достаточно, чтобы какая-то часть его души откололась и умерла в агонии, и Хайсе мог только представлять, что случится с ним, если он обнимет тебя, прильнёт к твоему телу и прислушается к красивому биению твоего сердца. Ты была чем-то запретным, чем-то, на что Хайсе не имел прав, но чего всем сердцем желал. Его бёдра скрутило сильной судорогой, и ему пришлось остановиться, чтобы не перенапрячь мышцы. Его рот широко открылся, когда он попытался восстановить спокойный ритм своего дыхания. Слой пота давно покрыл его спину и грудь. На мгновение он, уставший и опьянённый, поддался тебе и опустил голову. Ты поцеловала его, сладко и совершенно невинно, будто его пенис не был похоронен в твоей мокрой вагине. Хайсе ответил на твой поцелуй (он не мог поступить иначе) и прижался к твоим губам с необъяснимой страстью, с крепкой любовью. Его губы аккуратно перебирали твои, его язык едва задевал поверхность твоих зубов. Вы целовались как подростки, не испорченные социальной пошлостью, а не как взрослые люди, отчаянно вожделеющие друг друга. Возможно, именно потому, что вы никогда не ограничивались одним только плотским желанием. Хайсе неохотно оторвался от тебя, его тяжёлое дыхание обдало твои щёки. Его глаза, ранее плотно закрытые, приоткрылись, и расширенные от возбуждения зрачки уставились на тебя из-под пушистых ресниц. На его розовых губах осталась влага, едва поблёскивающая в свете скрытой за облаками луны. — Я люблю тебя, [Т/И], — что-то неясное сподвигло его сказать это вслух. Его шёпот в тишине был таким же громким, как крик в толпе. — Так сильно. Твои глаза не дали ему ответа, в твоей улыбке не было взаимности, но Хайсе всё равно почувствовал лёгкость. Он сел на колени, его руки оторвались от простыни и легли на твои бёдра. Он взял тебя крепко, но недостаточно грубо, чтобы оставить следы, и притянул твои бёдра ближе к своему тазу. Ему наконец-то удалось восстановить самообладание и вернуть ритм, он начал двигаться плавно, погружая свой член в тебя с удивительной лёгкостью. Он почти задохнулся, когда ты тихо вздохнула, громко выдыхая воздух ему в лицо. Хайсе ни разу не слышал твоих стонов, но ему было достаточно шумных вздохов, сигнализирующих о твоём удовольствии. Он был счастлив от того, что смог порадовать тебя (он бы почувствовал себя виноватым, если бы оказался единственным, кому было приятно). Твои руки обхватили его плечи, мягко царапая, и медленно проскользили назад. Одна твоя маленькая ладонь крепко обхватила его затылок, другая — коснулась его спины, и он ощутил себя странно защищённым в твоих объятиях. — Я тоже люблю тебя. Всё это время Хайсе смотрел на твоё лицо, смотрел в твои глаза, гипнотизирующие его, и всё-таки он совершенно не заметил, как двигались твои губы. Он подумал, что это галлюцинация, глупый сон, который ему привиделся. — Правда? — его голос, полный надежды, прозвучал почти слезливо. — Конечно. — Тогда скажи это ещё раз. — Я люблю тебя, Хайсе. По необъяснимой причине твои слова показались ему лживыми, обманчивыми, но он поверил. В сладкую ложь верить приятнее, чем в горькую правду. Он наклонился ближе, чтобы лучше тебя услышать, но руки подвели его, ослабнув в самой неустойчивой позиции, и его тело рухнуло на твоё, его таз прижался к твоему и вдавил твои бёдра в матрас. Давление было ощутимым, но ты не чувствовала себя в ловушке. Его вес был уютным. Хайсе с несчастным видом уткнулся носом в твою шею, прижал поцелуй к пульсирующей артерии. Его руки обняли тебя точно так же, как ты обняла его: одна рука обхватила затылок, ограничивая движения твоей головы, другая — аккуратно приобняла за спину, поджимая твои лопатки и едва отрывая твоё туловище от кровати, чтобы прижать твою грудь к его. Плечи Хайсе порозовели от робости. Он не хотел срываться, хотел всю ночь оставаться на тонкой грани, чтобы ничего не испортить, но желание обнять тебя наконец-то одолело его. Но он совершенно не был расстроен. — Я люблю тебя. Он захныкал, его бёдра легко толкнулись в тебя. Твоё последнее слово сорвалось на протяжный выдох, и Хайсе возгордился собой за то, что смог одним движением выбить воздух из твоих лёгких. Ты изогнулась в пояснице, подстраиваясь под его толчки, и податливо раздвинула ноги шире. Хайсе прижался теснее, погружая твои плечи в пух подушек, но не сжимая тебя руками, что позволило тебе дышать. Ты едва повернулась и поцеловала его в голову, на что он отозвался тихим звуком, почти мурлыканьем, и с нежностью снова поцеловал твою шею, не оставляя следов. — Хайсе.

— Кен.

Он застонал, громко и бесстыдно, так, как не осмеливался ни на секунду до этого. В его ушах раздался звон. Стенки твоего влагалища сжались вокруг его члена, охватывая плоть своим опаляющим жаром, и Хайсе почувствовал себя таким близким к разрядке. — Ты слышишь меня? — ты ласково усмехнулась, хихикая у него под ухом, и ему захотелось укусить тебя в качестве ответа. Он слышит тебя, сейчас он слышит только тебя. — Я люблю тебя, Кен. Он навалился на тебя, головка его члена задела болезненно глубокое место внутри. Ствол его пениса горел, согретый твоей плотью и естественной смазкой, основание пылало, где-то в мошонке поднимался зуд. Твои губы снова коснулись его хорошенькой головки, целуя в волосы с завидной невинностью, несоответствующей общей ситуации. Он прикрыл глаза и бесшумно, одними губами поблагодарил тебя. Ребёнок, не получивший любви и ласки в детстве, наконец-то был поцелован. Его бёдра в очередной раз прижались к твоим, но теперь сильнее. Что-то в его движениях стало хаотичным, бойким, словно Хайсе не был способен контролировать самого себя. Округлая головка его члена надавила на плоть твоих стенок, раздвигая и растягивая. Твой жар удерживал его внутри тебя, манящий и соблазнительный, твоё влагалище сжималось вокруг его пениса, как самая сладкая пытка. Хайсе пробормотал неразборчивый комплимент и впился зубами в твою шею, прикусывая кожу и едва надрывая её. Ты застонала и потянула его за волосы, но он настойчиво прижался к твоей шее, высунув язык и горячо зализывая рану. Он не хотел причинить тебе вред, это вышло случайно (но вряд ли он не нашёл это выгодным), поэтому он сразу попытался хоть немного уменьшить боль. Маленькие, крохотные капли твоей крови, окропившие его язык, вызвали у него тянущую боль в животе, которую он в панике принял за животный голод. — Что-то тяготит тебя. Его голодный рот скользил по твоей шее, то нависая над раной, то смещаясь ниже, чтобы невесомым прикосновением клыка наметить следующий укус. Хайсе почти не двигался, окончательно вдавив тебя в матрас, но его член так и не обмяк. Он не мог достичь разрядки, сколько бы ни пытался. — Да, совсем немного, — Хайсе приподнялся на дрожащих руках, его лоб нежно соприкоснулся с твоим. — Это неправильно? То, что я делаю? — Зависит от того, о чём ты спрашиваешь. Если ты говоришь об этом, — он вздохнул, когда стенки твоего влагалища тесно сжали его член, а затем отпустили, — то я не считаю это неправильным. — Я пытаюсь присвоить что-то, что не принадлежит мне, — он смотрел в твои глаза, наслаждаясь их живым блеском. — Это делает меня вором? — Нет, вовсе нет. Ты не можешь быть вором, если берёшь то, что изначально твоё, — твои ласковые пальцы безболезненно царапнули его плечи. Хайсе поджал губы, смущённый интимностью твоих действий, а ещё больше — нежностью твоего голоса и добротой твоих глаз. — Не думай о том, что правильно и что неправильно. Хотя бы раз пожалей самого себя и сделай то, чего хочешь именно ты, — он успел только открыть рот, когда ты его перебила. — Даже если это сделает тебя эгоистом. Хайсе захлопнул рот с громким щелчком (ты прижала палец к его челюсти, испугавшись неествественного звука) и клюнул тебя в нос. Его руки удобнее обхватили твоё тело, его бёдра немного оторвались от твоих, оставив тебя с ощущением мокрого пятна между ног, но затем толкнулись обратно, почти не проникая внутрь. Он мог продолжать столько, сколько захочет. Ты позволишь ему всё. Неважно, как много раз он будет пытаться. Он сделает это правильно. Он сделает всё правильно в таком смысле, в каком посчитает нужным. И неважно, какое имя он будет носить. Его душа найдёт путь обратно в твои объятия, чтобы в следующий раз он мог всё исправить.