Узнать лучше

Проникающий сквозь полуоткрытые губы язык влажно толкался в рот: размеренность движений то и дело срывалась, становясь агрессивнее, жестче, и тогда Луффи шумно выдыхал носом, замирая на пару мгновений, стараясь вернуться к прежнему ритму. Было заметно: он сдерживал себя, чтобы не торопиться. Подавшись вперед, он прильнул ближе, давя пахом на пах — остро чувствующаяся во всей своей наготе кожа заставила живот Ло покрыться мурашками. Он вздернул голову выше — перекатился по горлу острый выступ кадыка — непроизвольно попытался свести колени, но сидящий между его ног Луффи придержал за бедро, не позволяя движению стать законченным. Откинувшись и полулежа на подушках, Ло ощутил, как коснулись сосков шершавые, грубоватые пальцы, давая этому жесту не находимую ни в чем ином фактурность, рельефность, наполняющую каждую происходящую между ним и Луффи близость. Но сегодня все было иначе, а к раскатывающемуся по телу возбуждению примешивалось не дающее ему разгореться целиком ожидание. Антикатализатор, ведущий реакции по альтернативным, незнакомым процессам, и Ло не мог заставить себя не думать о нем. Прикосновения горячих ладоней прошлись по груди, спустились ниже к солнечному сплетению — не выдержав, он перехватил их, ища какую-то моральную точку опоры, и Луффи мягко высвободился, продолжая все так же оглаживать, дотрагиваться и быть рядом. Вышедшая на новый уровень откровенность, к которой Ло абсолютно не был, не смог быть готовым, что бы он там ранее ни говорил. Давление на плечи подсказало, что последует дальше. Этому следовало поддаться, подчиниться, и тогда они бы сделали желания друг друга своими собственными, но вместо этого напрягший мышцы Ло все продолжал сопротивляться, не позволяя уложить себя на постель. Как забывший роль актер, растерянно замерший посреди сцены и не знающий, что делать дальше, пока двигающееся вокруг действо куда-то несло, торопило и увлекало его. У всех в жизни есть роли, и их место не заканчивается сценой. Луффи снова коснулся плеча, и Ло понял, что больше не вытерпит. Причиной всему стал случившийся неделю назад разговор. Они с Луффи лежали тогда здесь же, в ночной темноте, приходя в себя после наступившей только что разрядки и восстанавливая дыхание. Сердце еще отбивало свой учащенный ритм в груди Ло, делая весь мир вокруг немного расплывчатым и ненужным; ленивая расслабленность раскатывалась в мышцах, теряющих в такие моменты всю свою привычную каменную жесткость и собранность — отголоски удовольствия резонансом отдавались где-то в них, стихая и прячась в глубинах тела, чтобы вернуться оттуда сбивчивой, терпкой волной в новый, следующий раз. Матрас сбоку качнулся — Луффи повернулся на бок, и Ло, не раскрывая глаз, сказал бы, что сейчас он, укладываясь поудобнее, откидывает со лба чуть взмокшую прядь волос, а на его губах отпечатывается непривычно взрослая, рассеянная улыбка. Он не двигался какое-то время, хотя Ло мог бы почувствовать его сквозь расстояние всей обостренной до сих пор точечной россыпью нервных окончаний, а потом сказал: — Я хочу поменяться. В следующий раз. — Поменяться? Чем? — смысл фразы ускользнул, затертый ощущением момента, в котором совсем не находилось места для разговоров, но Луффи приподнялся на локте, заглядывая Ло в лицо: — Хочу быть на твоем месте. Когда мы всем этим занимаемся. Он удивленно вскинул брови, задумываясь об услышанном: они никогда прежде не обсуждали подобное. Просто так повелось. Просто Луффи мог, был готов принимать все то, что способен давать ему Ло — без притворства, без утайки, всеми чувствами открываясь в ответ и наружу. Его мог бы прочитать каждый, но это стало дозволено лишь одному. — Тебе... не понравилось? Сегодня, — заданный, скорее чтобы разобраться в себе, вопрос заставил Луффи энергично помотать головой: — Нет, с чего бы? Я просто хочу попробовать наоборот. Он был не из тех, кто врет в угоду другим, пусть даже ставшим близкими и важными, и ценность собственного мироощущения всегда звучала в нем ярче и четче, чем во многих, кого встречал в жизни Ло. — Хорошо, мы попробуем. В следующий раз, — у него не нашлось аргументов, чтобы спорить, хоть просьба и оставила смазанное чувство растерянности, причин которой не выходило объяснить. Она так и жила с ним несколько следующих дней, накапливаясь и достигая критической массы, утягивающей внутрь себя все рациональные доводы: странный сплав непонимания и неуверенности покрыл тонким слоем серебристые нити мыслей, не давая им распасться, желаемым освобождением очистив голову, как всегда бывало прежде в такие моменты. Ло с легкой отрешенностью позволил тогда уложить себя спиной на кровать, коротким, восстанавливающим границы взмахом руки цепляясь за плечи Луффи. Он не стал напирать, в быстром поцелуе коснулись пальцев губы — так, как не раз касались раньше, но детали привычного ломались, зеркальным коридором отражаясь внутрь самих себя. Как бы странно ни звучало его открытие, Ло совсем не понимал, как должен себя вести. Теперь, после стольких разов, он не мог бы назвать себя неопытным, как по нотам разыгрывая предназначенную ему часть партитуры, сколь бы прихотливой и сложной она ни оказывалась, а Луффи идеально исполнял свою — только так и возможно быть вместе, дополняя, а не разрушая. Поменяй все местами, и звучание распадется, ломаясь робостью взятых по ошибке нот, которые никогда не репетировал прежде. Он не сумел бы быть таким, как Луффи, как не умел быть кем-то, кроме себя, старательно выводимый, выталкиваемый в эти мгновения прочь из клетки построенных запретов и правил. Когда его колени обхватили, разводя и потянув выше, Ло рывком поднялся, садясь на постели, и зеркальная круговерть тут же отступила, успокоилась, делая мир обыденным и нормальным. — Давай в следующий раз, — покачал он головой, подтягивая отброшенную на край кровати одежду. Луффи не стал настаивать, как не стал задавать вопросов, наблюдая за одергивающим на себе мятую рубашку Ло. Честно говоря, он думал, что Луффи забудет, передумает, увлекшись какой-нибудь другой вспыхнувшей в мозгу идеей, и минутная прихоть поблекнет, став потускневше-ненужной, но еще несколько дней спустя он снова нависал над Ло в чернильном мраке комнаты, просовывая под поясницу ладонь, и все повторилось прежним сценарием. Он не был груб, не был неосторожен, но вместе с удовольствием ласки расцветали на коже знанием того, какими сделают его после, погружая в смятение, и Ло опять выбирался из-под Луффи, путаясь в руках и ногах и хмуря брови. Сегодня он дал себе, им обоим последний шанс, честно пробуя забыться, отнестись иначе и уже заранее чувствуя — он по-прежнему не готов. — Ладно, хватит этих экспериментов, — отстранившись от подушек, он выпрямился, подобрав под себя ноги — взгляд оказался на одном уровне со взглядом Луффи, которому теперь получится объяснить однозначно и окончательно: — Я ни под кого ложиться не собираюсь. Даже под тебя. Он сдвинулся левее, матрас пружинисто перекатился под коленями, а вслед за тем молчание рассек глубокий, наполненный найденным только что откровением голос Луффи: — А и не надо. Ложиться. Толчок в спину бросил Ло вперед, на инстинктивно выставленные перед собой руки, ставшие дополнительными точками опоры, когда он, чуть не уткнувшись носом в простыни, застыл, оцепенел в этой открытой, не утаивающей ничего позе. И прежде, чем он успел подняться, Луффи приник, прижался сверху; потерлась о выступающие косточки позвонков голая грудь, мазнуло жарким дыханием чувствительную ямку на шее, по проходящим вдоль нервам, и они отозвались, ожили, электрическими обжигающими метками загораясь по телу и внутри — где-то там, где едва ли когда-либо осознавал и помнил себя Ло. Он мог бы погасить их все до единой, сбросить наваждением подступившее волнение, от которого перехватило дыхание, а секунды стали казаться такими нескончаемо-долгими, потерявшими всякую измеримость. Ему достаточно было бы просто остановить, как останавливал все разы до того, в самый последний момент разделяя сплетение чувств и эмоций и не смея взять лишнего, но он уже опоздал, и приходилось только полагаться на того, кто удержит их вместе, за двоих, помогая Ло разобраться в себе. Он почти задохнулся в этой густоте прошивших сознание ощущений, к которым добавились еще одни, прошедшиеся по боку и животу теплом ладони. Ей оставалось только подчиниться, ее касания не хотелось лишаться, напитываясь расходящейся по венам слабостью — незнакомой, но безопасной, которой впервые удавалось довериться, ища и обретая себя заново. Обхватившие член пальцы двинулись по нему, плавно, с оттяжкой проходясь по всей длине и задевая чувствительные точки — так впервые взявший в руки незнакомый инструмент музыкант настраивает его под себя, чтобы найти идеальный баланс и гармонию звуков. Если проявить немного терпения, он непременно зазвучит, отзовется — надо лишь раскрыть потенциал. Ло вздрогнул, вцепился в мятые складки простыней, комкая их еще больше — дыхания не хватало, оно все ушло, улетучилось куда-то, делая тело, суставы и мысли такими податливо-гибкими, и закаменелая монолитная твердость, что вечно жила внутри, плавилась, золотыми медовыми каплями стекая и отпуская их. Спиной он чувствовал, как нечитаемой азбукой Морзе выстукивает в чужой груди сердце, а его собственное отвечало взамен тем же — и пусть ключи и шифры этих посланий никогда не будут раскрыты, им как-то удавалось оставаться до невозможности совпадающими. — Ты боишься потерять контроль. Как я сразу не понял, — хрипловато-сбивчивый голос Луффи над ухом вплелся в сильные, уверенные движения сжимающей член ладони, путая и без того сходящие с ума органы чувств. Ло никогда не думал, что голос может иметь текстуру, вдавливая и пропуская сквозь себя, что его можно впитать кожей. И безмолвным, не требующимся уже ответом горело под веками: «Как же ты прав.» Тяжесть прижимающего сверху тела исчезла, сменившись заставляющим прогнуться в пояснице давлением, и Ло подчинился, шире разводя ноги и лбом упираясь в постель. Луффи все-таки удалось подобрать отгадку для шифра: полуслучайно, сыграв наугад, деталь за деталью узнавая ближе. Он разгадал этот замысловатый набор символов, среди бессмыслицы находя значимое и переписывая по-своему, по новой, и система покорно приняла его, меняясь на глазах. Ло дернулся, непроизвольно уходя от проникновения, когда покрытый прохладой смазки палец скользнул в него: контраст ощущений не дал подготовиться, фантомно обжигая, делая открытее, хотя он был уверен, что не оставил с собой ничего, запертого в сумятице тайных знаков. Придерживающая за поясницу рука прошлась по спине, успокаивая и отвлекая, помогая привыкнуть, и Ло только крепче зажмуривался, следуя и отдаваясь чужой воле. Луффи все еще не спешил — откуда только столько терпения в том, кто предпочитал жить эту жизнь второпях и с наскока — он осторожно проталкивал следом второй палец, растягивая, позволяя Ло узнать себя лучше, и что-то болезненно-сладкое пульсировало в животе, ломая последние остатки контроля, превращаемого в пустую, иссохшую шелуху. Для таких, как Ло, его невозможно отдать добровольно, представая перед кем-то обнаженными, не утаивающими более ничего реакциями. Таким невозможно остаться даже с собой — накрепко отпечатанные в устоях и мыслях правила не дадут соврать, примешивая к разделяемому вместе с Луффи удовольствию всегда, в каждый и самый последний момент что-то еще, предохранителем отводящее копившееся напряжение. Луффи не боялся. Не боялся быть собой и быть с Ло, в глянцевой ночной черноте представая перед ним уже не образом, но жарким теплом прикосновений, звуками подступающих к горлу стонов, пробирающих до дрожи, до кончиков ногтей, потому что Ло не понимал, как хватает у него смелости быть таким, не прячась в изолирующе-безопасную оболочку контроля. Не понимал, но очень хотел узнать. Входящие в тело пальцы уже не встречали сопротивления, обостряя и без того подернувшееся тонкой, мерцающей рябью восприятие; ныли от стояния в неудобной позе колени, но все это стало неважно, отпадая отмершим, сброшенным балластом. Такие, как Ло, не умеют на равных, глаза в глаза и сердце к сердцу, потому что утекающий с каждым вздохом, плавящийся в возбуждении контроль всегда должен принадлежать кому-то. И Луффи тоже заметил, почувствовал это. Он вытянул пальцы, возвращая ощущение пустоты, придвинулся ближе, входя неглубоким, коротким толчком, отчего все внутри замерло и сжалось, готовясь принять больше. Ло не боялся боли — такие, как он, с ней на короткой ноге, поселили ее рядом, почти подружившись. С ней давно удалось смириться, делая частью своего мира, в котором почти не находилось места умению отпускать себя. Обхватив его бедра, Луффи качнулся вперед и глубже, и его приняли, торопя продолжить, потому что теперь уже хотелось узнать эту роль до конца. Напряженные узлы мышц расходились, разжимались, а зародившийся в глотке стон прорвался сквозь сжатые губы, но сейчас Ло стало уже все равно, что его видят, запоминают и слышат таким. Все, что оставалось важным и значимым, было с ним, с ними обоими, и тогда Луффи, не выдержав, приник, прижался сверху: задели голую кожу спины соски, он что-то зашептал, забормотал на выдохе над ухом, снова проводя ладонью по члену и обездвиживая всей этой вливаемой в чужое сознание кипучей волей, которой наконец-то получилось отдаваться сполна. И, путаясь в круговороте обрывочных мыслей, Ло не отпускал от себя лишь одну: «Так вот что ты чувствуешь со мной.» Он позволял вести и направлять себя, окончательно расслабившись, вновь становясь для Луффи первым. Он ловил сбивчивые касания ладоней — легшие на поясницу, они ощущались так отчетливо-ярко, что он будет носить на себе эти существующие только для него метки еще много дней после. Их не смыть, не оттереть и не вырезать, ювелирными взмахами скальпеля снимая кожу. Распавшийся на составляющие контроль исчез, истратив энергию подчистую и не оставшись ни с кем — в их желаниях не было места контролю, и то, в чем так страшился признаться себе Ло, все-таки не случилось, ведь Луффи всегда оставляет лишнее позади. Подступающая разрядка учащенно билась в низу живота, Ло усилием воли сдерживал ее, желая продлить, остаться во всем этом дольше, и Луффи не выдержал первым, замирая на выдохе и войдя на всю длину — вцепившиеся в бока пальцы сдавили, нащупывая ребра, оставляя там покрасневшие полосы. Ему хватило нескольких секунд передышки, чтобы продолжить, но уже размереннее, неспешнее, позволяя Ло почувствовать всего себя до конца, и то, что жарко копилось в нем, наконец нашло выход. Он упал на постель, вытягивая во всю длину ноги, щекой утыкаясь в нагретую теплом тела простынь. Луффи точно так же упал рядом с ним, в эти последние, соединенные близостью минуты не находя еще сил на разговоры. Позже он непременно спросит о разном, постигая Ло через слова, даже если получит их сдержанную краткость в ответ. Им еще будет что сказать друг другу, закрепляя случившееся здесь, в этой комнате, и совсем не похожий на себя на ярком солнечном свете Ло будет привычно рассудителен и собран, вернув обратно контроль. Но теперь он знает, что может без него обходиться.