𝐀𝐭𝐥𝐚𝐧𝐭𝐢𝐬

— Половина есть… Завтра закончить или на ночь остаться? За полгода, проведённые в бескрайнем океане, идущего волнами шелестящих исписанных бумаг — отчётов, диссертаций, рапортов, планов и всему тому подобного — Укё полюбился довольно нездоровый на первый взгляд концепт — разговоры с самим собой. Как бы доброе сердце Сайонджи не боролось внутренне за то, что его угрюмый, неприятно сухой, в отличие от любимого штоллена укё, невежливый по его меркам личный секретарь был возможно в глубине души интересным собеседником и приятным человеком, доселе не раскрывший ещё свой разговорный потенциал, внутренняя борьба за добро оставалась внутренней, медленно но верно отступая под притоком напрашивающихся грубоватых суждений по типу «социопат», «серая масса», или даже «как так его мать воспитывала, право слово». С собой же конверсационных трудностей не возникало, что не странно, ведь Укё считал что понимает себя больше чем кого-либо ещё, и напротив, кто-либо его самого. Себе было легко задать беспокоящий вопрос, каким бы абсурдным и даже глупым он не казался, каким бы очевидным не был предполагаемый ответ. Озвучивать вслух самые из ряда вон выходящие размышления, не страшась осуждения и непонимания со стороны, прерывать монолог долгими паузами, не создающими неловкого молчания, как с другими личностями, которые не носили фамилию Сайонджи. Прислушиваться к ненавязчивым, расслабляющим звучаниям в окружении, безмятежно паря под бескрайним куполом собственного сознания. Взвешивать и рассчитывать, но без напряжения, ведь собеседник точно сможет подождать больше жалких пяти минут, и это очевидно как стрекот цикад за стеклом в летнее время, ведь этим самым собеседником Укё, собственно, и являлся. — Можно было бы сдать всё за ночь, и затем отдыхать целых полтора дня. Предаваясь обыденным пятничным размышлениям, Сайонджи лениво перебирал нерасмотренные, неподписанные, незаконченные и описываемые еще многими прилагательными с частицей «не» документы. Шесть месяцев постоянного бумажного шуршания на быстро тренирующихся писать и держать пальцах, и в поначалу яростно протестующих ушных раковинах сказалось на Укё в, на удивление, довольно безвредном, и даже в чём-то полезном ключе. Он стал чуть меньше раздражаться с громких, назойливых, прежде бесячих звуков, пусть иногда ему думалось что причина такому спокойствию — непризнаваемая усталость. Но обычно, Укё искал в любой сфере деятельности плюсы, и не зацикливался на недостатках, даже вполне заметных. — И правда, останусь на ночь. А после работы наконец отосплюсь… Сайонджи чуть растекается по креслу с предвкушающей улыбкой. Он любил спать. Сонную негу считал одним из своих лучших товарищей, ведь она за собой приносила мягкое забытье, и сладкие грёзы. Укё обычно снилась природа. Её звуки, если быть точным. Весёлое, но умиротворяющее журчание воды предполагаемо горного ручья, мелодичный свист тёплого ветра, колыхание на нём тонких стеблей высокой полевой травы, симфонически музыкальный щебет птиц. Укё улыбнулся чуть теплее. Ещё какие-то десять часов бумажной мороки, и он будет нежить своё существо, а особенно уши, в звучащей как рай сонной купальне. Тук-тук. Один единственный звук превращает представляемую гармонию в какофонию, и Сайонджи слегка хмурится и морщится, уже подсознательно взывая к обещанным небесам о помиловании, страшась думать что и кому от него понадобилось в десятом часу вечера. — Войдите. Произносит мягко, отточено вежливо, звуча как всегда доверительнее некуда. Отодвигает немалую кучу листов на угол, складывает примерно, по этикету, руки, и придает своему выражению лица собранную расслабленность, замечая, что это даётся ему чуть заметно тяжелее обычного. Могильно бледное лицо его подчиненного, из-за двери призраком показавшееся, Укё не удивляет и даже не огорчает, что довольно ожидаемо, учитывая то, что всем о чем невинно мечтал мужчина последние несколько дней, являлся сон, и силы свои, на исходе находящиеся, он предпочитал на какие-либо уматывающие эмоции не растрачивать. — Сайонджи сенсей, у вас гость, ожидающий у входа. Желает, чтобы вы к нему вышли. Секретарский хриплый баритон настолько иссушенный, что на миг у Укё самого горло от влаги необходимой избавляется. Уставший, еле как нацеленный на ночную смену мозг бунтует, не желая ещё и с гостями неизвестно какими коммуницировать, тем более если для этого придется покинуть нагретое, удобное кресло и по родному душный кабинет. Но Сайонджи смиренно поднимается с мягкого места, сглатывая незаметно, и с привычно зафиксированной на губах полу-улыбкой слегка кивает в сторону секретаря, собранно веля: — Проинформируйте его, что я буду сию секунду. С таким же легким клоном головы, мужчина бесшумно исчезает обратно за дверь, так же беззвучно закрывая её, и Укё разжимает челюсти со вздохом облегчения, понимая что зря готовился к мерзкому скрипу петель, или, не дай Господь, громкому хлопку. Как говорится, и на том спасибо. Наученные временем и практикой руки умело поправляют клетчатый галстук, пальцы проходятся через чёлку, слегка её распушая, видавшая камень, огонь, воду и много что ещё шапка-фуражка, которую почти каждый встречный бестактно называл кепкой, привычно накрывает макушку. Глубокий вдох через нос, долгий выдох через рот, подравнивание осанки. Нужно быть ответственным, представительным, серьёзным. Укё умеет, Укё знает как. Знал б ещё как от этого всего не изматываться, и цены бы ему не было. Выходит из впечатавшегося во все рецепторы, органы чувств и душу самую помещения, тихонько, едва не абсолютно неслышно шагает по просторному коридору. Вокруг одновременно расслабляющая и напрягом пропитанная тишина. Все названные коллеги Укё, половину из которых он в глаза не видел, ну или банально внешне не помнил, разбежались по домам ещё час-другой назад, к друзьям, семье, животным, еде, телевизору — всему любимому и своему, если обобщить, дабы скорее погрузиться в долгожданный, пусть и краткосрочный отдых. Мысли Сайонджи ненавязчиво, инстинктивно снова перетекают в русло «сейчас бы домой, к наушникам, под одеяло». Вздыхая, Укё лишь слегка трясет головой нехотя, все ненадобные в моменте обрывки мечт с себя сбрасывая, будто линяя, и оставляя теплую и такую привычную старую оболочку валяться на земле. Не замечает, как достигает полу-перекрёстка, ведущего к главному выходу из одноэтажного, но длиннющего и натянутого словно тетива уже ненадобного сильно любимого Укё лука, здания, которое стало ему знакомее собственного жилья. Вежливая, беззаботная но источающая авторитет улыбка уже освещает лицо, глаза едва прикрыты веками, ещё более смягчая итак приятные черты. С самим собой наедине, Сайонджи называл это «деловой рожей». Не то что бы ему эта «рожа» сильно симпатизировала в использовании, но само выражение смешило, и приподнимало настроение на пару единиц. Остановился, и, даже замер на месте Укё ровно после четырёх шагов за поворот. А деловая рожа вдруг пропала, будто вовсе не бывало. — Укё, здравствуй! Обыкновенно громогласный и всеобъемлющий голос почему-то показался Сайонджи весьма умеренным, и даже, если подумать, негромким, но долго он об этом не размышлял. Минутный ступор прошёл, и Укё вновь двинулся вперёд, на этот раз без идеально выпрямленной спины, расправленных плеч, и прочей не необходимой больше ерунды. А глупая, на первый взгляд, улыбка, в которую превратилась профессионально лёгкая, была самой, что ни на есть, искренней, автоматически теплеющий взор являющийся тому подтверждением. — Рюсуй. Все сломя голову к любимому понеслись, а к Сайонджи оно пришло без всяких предупреждений. Таки сопутствует ему по жизни удача, пусть и непредсказуемо мимолётная. Само собой разумеющийся обряд обмена говорящими взглядами, полюбовными, знающими касаниями, а затем и наиболее Укё любимыми лоб-нос-губы поцелуями. Достаточно, чтобы на миг забыть про измотанность. Но вопрос будто задает себя сам, прежде чем Сайонджи над ним размышляет. — Ты чего тут делаешь? Поздно уже. Не догадался, что я в ночную сегодня? Произносит будто запрограммированную реплику, а внимание всё на фигуре столь знакомой. За несколько дней разлуки Укё, к стыду своему, успел подзабыть как же хорошо всегда выглядит Нанами. Чуть растрепанные пшеничные лохмы, которые не хочется даже в порядок приводить, под бровями густыми, изогнутыми по забавному, очи кофейно-карие, чуть блестящие всегда энергией жизнерадостной, и отражающих и самого Укё глаза, слегка суженные ласково. Губы, что он знает лучше собственных, которыми он часто к этим уж таким родным прикасается. Бордовое худи со смешными завязками и джинсы темные, чуть мятые, отдают чем-то нехарактерно домашним, каким-то почти не-Рюсуевским, и Сайонджи невольно бровь изгибает, смотря будто одновременно любуясь и вопрошая, мол откуда такой взялся. Обыденные их встречи проходили в пятнадцати-двадцати минутными перерывами между работой, и видеть такого неразодетого по экстравагантному владельца крупнейшего в нынешние времена конгломерата-корпорации было, по простому говоря, неожиданно но приятно. — Нет уж, дорогой ты мой работничек, никакой в ночную. Сигнатурный щелчок, потешная зубастая улыбка, и ребячески-игривое подмигивание. Невооружённым глазом видно да ухом слышно — задумал чего, хитрец эдакий. — Сегодня пятница, а завтра — выходной! Нараспев декламирует, кульминационно чмокая в щёку. Укё тупенько лыбится, думая что Нанами нечестный, такими взятками берёт, но совсем не жалуется. Наоборот без сопротивлений принимает «грязные деньги». Хотя, так просто не продаётся. Он помнит как дважды два каждый случай, когда его мегалодон этот утаскивал с рабочего места. Руки складывает, ухмыляясь немного, и добро-насмешливо парирует: — Работу мою твоим конгломератским подмастерьям разгребать не дам, и не проси. Они такого в прошлый раз накуролесили, упаси Господь… Головой качает и неодобрительное цоканье изображает, наслаждаясь немедленно потуплённым взглядом косвенно виновного, и тем как он выдыхает коротко, чуть раздраженно. То, что он по детски комичный и эмоций не прячущий — одна из миллиона причин любить Рюсуя. — Давай-ка оставим эту тему и твою работу, парусник ты мой ненаглядный! Опять включает свой природный шарм, в глаза заглядывает очаровательно, не оставляя выбора, и Укё снова вздыхает спокойно-обречённо, в сторонку свою хваленую ответственность откладывая, но пока про неё не забывая. — А причину вы мне потрудитесь объяснить, господин Нанами? Или я, рыбой в ваши сети пойманный, должен так вот повиноваться? Сайонджи веселит эта умопомрачительно глупая полу-перепалка. Уютом веет от каждого произнесённого собой и им слова, и будто мозги перегруженные расслабляюще массажирует. — Погодка сегодня импонирует моей морской чуйке, так что предлагаю тебе охладить твою головушку трудолюбивую, и на побережье пошляться. Снова щелкает, уже не так громко, но с не меньшим энтузиазмом, и ухмыляется по дурацки. А море… Давно Укё не видал моря. Что буря, что штиль, что лёгкая волнистость — каждое его состояние имело местечко своё в душе человека, что полюбил моряка, с которым он в последний раз куда-то выходил ещё во времена празднования покорения космоса, да решения тайны Почемучки. Внутренне улыбается воспоминанию, ведь именно тогда они впервые обнялись по партнёрски, а не по передружески. Согласно кивает, окончательно отбрасывая свои супер-пупер-ответственные планы, ведь внезапно ему «пошляться на побережье» с Рюсуем кажется в сто раз важнее кучи невероятно значимых для возрождённого мира бумажек. — Ты прав. Проветриться бы действительно лишним не было. Нанами счастливо хватает руку Сайонджи, во всех смыслах сияя радостным предвкушением, и почти в припрыжку выводит его из здания. Ладонь Рюсуя умиротворяюще теплая, и, переплетая свои пальцы с более грубыми, Укё даже не утруждается подумать о том, что он мог что-то в кабинете забыть. Ему сейчас такие мелочи — как плевок в океан. А туда, по крайней мере у них с одним корабельным капитаном, плевать не принято.

***

На берегу рядом с пристанью, где возвышался мирно дремлющий в поздно-вечернем полумраке мастерски пришвартованный Персей, было сегодня необыкновенно тихо. Ну, или, возможно так было уже довольно долгое время, ведь Бог знает, когда в последний раз Укё так вот навещал это место. Чуть морщится от осознания своей поглощенности навалившимися обязанностями. Но еле-видные складки на лбу немедля разглаживаются одним простым, и таким спокойным: — Штиль сегодня красивый. И правда. В нежно обволакивающей пелене лунного свечения, ласкающем зрение сумраке, едва заметном колыхании водной поверхности, лёгком, но ощутимо прохладном прибрежном бризе, умеренно отдалённых шорохах, стрекоте, шелесте, и прочих природных шумах было что-то вряд ли описуемое незамысловатым словом «красиво», но другого на ум просто не приходило. Плечо Рюсуя широкое и удобное, положить на него голову и оставаться в таком положении — одно удовольствие да комфортабельность. Рука вокруг талии, и матерая, но так чутко греющая ладонь на боку функционирует как расслабительное-успокоительное-усталость-забирающее, и Сайонджи полуприкрывает веками уставшие глаза. Добирались они неспешно не потому что были какие-то существенные транспортные неполадки и неудобства, у корпорации Нанами перманентно каждая пылинка находилась в лучшем виде. Просто Укё всегда нравилось куда-то беззаботно, неторопливо ехать. Особенно вечерами, по пустым и тихим дорогам, освещённым от силы парой расставленных по бокам весьма тусклых, но вырабатывающих предостаточно освещения и атмосферы фонарей. Особенно с Рюсуем. На подостывший уже с жаркого дня песок был усмотрительно постелен пушистый плед, найденный среди груды другого полезного и не очень барахла в багажнике Нанами. Сидеть тихонечко на нём вот так, в обнимку, глядя на два океана перед собой — состоящий из звёзд, комет, туманностей и прочего, и из глубоких, лишь на несколько процентов изведанных вод, отражающий в себе космический резервуар триллионов небесных тел да пустоты — так хорошо. Без замудренных эпитетов, метафор, и олицетворений. Просто хорошо. — А чего это ты вдруг на такие сентиментальные посиделки береговые меня вытащил, самому что-ли заняться нечем? Я ж знаю что и у тебя забот полон рот. Бормочет, но именно потому что чуть слышно, а не из-за какого-то там недовольства с упрёком, желания подстебать или носом в собственный просчет тыкнуть. по другому чего-то тупо не разговариваеся, всё о работе да о работе, тьфу. А ведь вина за каждый пропущенный момент, что они могли вместе провести, на ней всецело покоится. — Я пожелал сентиментально посидеть с дорогим мне человеком на берегу моря и романтично посмотреть вдаль, на морские просторы. Отвечает поэтически-наигранно, жестом обводя водную гладь, усмехаясь довольно в конце. Конечно, он пожелал. Неважно как долго уже Укё Рюсуя знал и через сколькое с ним бок о бок прошёл, не переставал восхищаться объёмам его желаний, и преданности самопровозглашённой мудрости «желание закон». — не многого ли ты желаешь, Рюс? Сей риторический вопрос, будь он задан кем угодно кроме Сайонджи, оказался бы неуместным и даже грубым. Но в такой обстановке он, можно сказать, становится ожидаемым, но достойным понятного ответа. Склоняя голову и опуская её на макушку Укё, предварительно откладывая уже чуть помятую фуражку в сторону, Рюсуй, фиксируя взгляд на каком-то волновом блике, мычит какую-то неопределённую мелодию, и улыбается мечтательно, глубоким, безмятежным тоном заговаривая: — Вот представь себе. Мои желания — бороздящее просторы океана Вселенной гигантское парусное судно, движимое ветром перемен, перспектив, возможностей и приключений. Укё аж замирает, моментально фокус слуховой с окружения на смягчившийся бас над ухом переводя. Рюсуя нечасто на такую космически-галактически мечтательную, краснословную и невероятно завораживающую вербалику несло, а Сайонджи тайно трепетал и тонул в обожании к таким его разговорам, давно себе признавшись что обыкновенная несдержанность и энергичность в речи Рюсуя его утомляла. Картинка перед глазами вставала как живая, лучше всякого кино, которое он в последний раз и видел то тысячи лет назад. Поднимая взгляд к бликующим в воде звёздам, Укё шепчет захваченно: — Представил. Одобрительно, мягко хмыкая, Нанами ведёт словесную кисть далее по глубинно-темному небосводу. — Этот корабль никогда не остается в порту дольше часа, дрейфуя по бесконечным просторам неизведанного пространства, гонясь за абстрактным смыслом и скользящим совсем близко, но всё-таки недосягаемым счастьем и вечным огнём душевного трепета. Укё едва дышит, неморгающе следуя зрачками за движениями чуть проступающих волн. Он никогда не считал что его тяга к чарующим речам была его слабостью. А вот Рюсуй ею был, причём самой существенной, и в такие мгновения он будто растворял мир вокруг, подстраивая его под магию своих слов, делая Сайонджи его частью, беззащитной и ведомой. — Несмотря на его вечные скитания, в одно место он вернётся всегда, независимо как бы далеко он не пребывал, как бы не были суровы бури, какие бы могущественные чудовища ему не мешали. Ведь это место — его Атлантида, заветный край полный красоты, спокойствия, и высокого, но то же время такого ясного чувства — любви. Как только подушечки мозолистых, но таких трепетно-касающихся пальцев очерчивают его скулу, а собственные глаза погружаются в пару вселенски, восхищенно и горячо, просто и искренне любящих океанов напротив — Укё резко ощущает что в одну и ту же секунду плавится, возносится, взрывается и развоплощается. Его будто чувственным ядром размером с планету протаранили, расщепляя тело, и оставляя только трепещущий благоговейно, и захлебывающийся в нескончаемом цунами незыразимого взаимного притяжения к этому немыслимому человеку дух. — Может я и правда слишком многого желаю, но от этого не отступлюсь. У Сайонджи встает автоматический блок на любую предпосылку о мыслях сомнения. Он с самого начала знал что Нанами Рюсуй говорит незапятнанную истину. — Так позволь же мне, о моя Атлантида, и далее жить моим вечным желанием возвращаться к твоим истокам. Позволь любить тебя, и желать более всего когда-либо существующего. Уже находясь на грани полного сознательного смешения опустошения и переполнения, закрутившегося в всеразрушающее торнадо, Укё чуть не теряет сознание, краями распахнутых до предела глаз замечая бриллиантовый блеск на уровне груди Рюсуя. Кольцо. Кольцо в бархатной, цвета индиго коробочке. Небесно-голубой, идеально огранённый самоцвет, почти слепяще сверкающий расписной верхушкой выглядит в раз пять больше самого золотого ободка. Сайонджи серьезно, с силой промаргивается, имея наглость всё это считать сном, о котором он и мечтал весь день, но в то же время представлять подобной картины не смел. Никогда, нечего таить. Ведь такое гипотетически, концептуально, да вообще никак не может быть реальностью. Чем, какими заслугами такому простому, незамысловатому, даже в каких-то смыслах серому и с другими схожему, не особенному Сайонджи Укё высшие силы даровали сей неземной, неподлежащий описанию и оцениванию человеком, столь обширный, если не бескрайний, и неизученный как мировой океан, но такой понятный, как натянуть тетиву и выпустить стрелу, попав в самую середину цели, феномен? Очередная, десятикилометровая в высоту и бесконечная по протяжённости волна одним мощным ударом смывает всё что Укё когда-либо знал и осознавал, кроме фигуры перед ним, что нарекла его своею землёй обетованной, своей Атлантидой. Сайонджи клонится вперед, не испуская ни звука, лишь широко раскрывает врата своей когда-то немногозначной сущности, впуская туда того, кто заставил невзрачные поля расцвести всеми возможными яркими оттенками, ручьи превратиться в могучие реки и вылиться в лазурное море, живность и птиц зашевелиться и зайтись в жизненном круговороте, запеть миллионы песен, друг с другом в совершенстве гармонирующих, небесные светила озарить все видимые территории живительным свечением, и стать краем, о котором мечтает каждый, но заполучит лишь он один. Ответ с самого начала был до боли очевиден. Полная, не спрятанная в дымном плену ночных облаков Луна криво, но интенсивно отражается в одной из граней драгоценного индиголита, обиженно сверкающего на выпавшем со своего мягкого места и забытом в моменте, лежащем в стороне золотом кольце, пока на седьмом небе от счастья пребывающий моряк давал самую в его жизни значимую и ответственную клятву, смыкая печать своими присоединённый губами к губам ему отдавшейся всецело стране, явившейся ему из древних легенд и мифов, но прямо сейчас занимающей законное место в реальности — в его объятьях.

***

«В океане моём ты прекрасный оазис, Покоривший меня, И забравший себе, Незапятнанный рай, Мой 𝔸𝕥𝕝𝕒𝕟𝕥𝕚𝕤.»