Невербальное общение

Уже давно Ынсок подозревает: в общении Вонбина и Чанёна слова занимают десятое место. Вонбин выкладывает в интернет ролик, на котором он играет на гитаре и поёт только что разученную “Creep” Radiohead, и первый комментарий, который он получает: «Ты же не умеешь играть. То, что у тебя смазливая мордашка, ещё не делает тебя гитаристом». Вонбин удаляет ролик так быстро, что Ынсок не успевает его остановить. — Эй, зачем ты это сделал? Это же просто какой-то мудак, который тебе завидует! Вонбин смущённо улыбается уголками дрожащих губ. — Мне самому не очень понравилось, как получилось. «Врёшь!» — хочется сказать Ынсоку, но он сдерживается. Чанён садится рядом с Вонбином, кладёт подбородок ему на плечо и обнимает так бережно, будто Вонбин — хрустальная ваза. И — спустя всего минуту, а может, и меньше, Вонбин улыбается уже по-настоящему и в ответ проводит рукой по волосам Чанёна. Ынсок подозревает, что в утешении Чанёна смысла было больше, чем сам он мог бы когда-либо выразить словами. Вонбин и Чанён, оба неразговорчивые до крайности, говорят друг с другом жестами, глазами, улыбками и — больше всего — прикосновениями. Наверное, если задаться такой целью, то из всех этих жестов, полуулыбок, переглядываний и касаний можно будет составить их личный словарь. Улыбка и взгляд в глаза снизу вверх: «Как у тебя дела?». Робкое прикосновение к руке, чтобы тут же отпустить: «Сходим куда-нибудь вместе». Рука поверх плеч, прижаться к спине: «Я рядом и всегда за тебя». Иногда в эти бессловесные разговоры оказывается втянут и Ынсок. В один из дней он ссорится с родителями из-за пустяка. В автобусе на него ругается какая-то сумасшедшая тётка из-за того, что он якобы наступил ей на ногу и не извинился. В обед он, издёрганный, проливает себе на джинсы кофе, и ему кажется, что уже ничто не сделает этот день лучше. Вдруг он чувствует вкрадчивое прикосновение к своей спине — Чанён кладёт руку ему между лопаток, как делает, когда утешает Вонбина, а сам Вонбин сжимает его пальцы, пытаясь заглянуть ему в глаза. «У всех бывают плохие дни». «Просто забудь об этом». Ынсок теряется. В первое мгновение ему хочется закрыться, уйти. Он ведь не такой, как они. Но вместо этого он делает глубокий вдох-выдох и позволяет себе расслабиться. Его тут же обнимают. Ему никогда не было так тепло, как в их объятиях. Как-то раз, незадолго до Рождества, Чанён получает сообщение от родителей, что они не увидятся на праздники. Он часто моргает, стараясь не расплакаться, и натягивает на лицо неловкую улыбку. — Мы собирались покататься на лыжах, — говорит он, словно извиняясь за стоящие в глазах слёзы. — Эй, ну не расклеивайся, — говорит Ынсок. — Это ведь не последние праздники. Говорит — и сам понимает, как неуместны его слова. — Ничего, — Чанён всё ещё пытается улыбнуться. — Это не в первый раз. Я уже привык. Ты прав, я уверен, рано или поздно у нас получится выбраться куда-нибудь всем вместе. Но он врёт. Слова врут — они, может быть, для этого и были придуманы. И, поняв это, Ынсок касается его волос и несмело гладит по голове, как будто боится, что Чанён не примет его прикосновений. Но Чанён прислоняется к нему плечом, и Ынсоку кажется таким естественным обнять его сейчас (и он обнимает), а с другой стороны к ним прижимается Вонбин. Чанён прячет лицо на плече Ынсока, доверчиво подаётся в их объятия, и Ынсок не понимает, зачем вообще человечество придумало речь. Они сидят у Ынсока и говорят обо всём подряд — о погоде, компьютерных играх и заданиях по физике. Может быть, это лучшее, на что способна человеческая речь — обсуждать пустяки. В это время руки Вонбина и Чанёна гладят друг друга, сплетаются пальцами, скользят чуть дальше ладоней, по запястьям до чувствительного места на сгибе локтя. Ынсок старается не смотреть — ему кажется, что это не предназначено для его глаз, и всё же не может оторваться. По его коже бегут мурашки, и он, неосознанно, проводит кончиками пальцев по своей руке и представляет, как приятно было бы, если бы это сделал кто-то из них. Он заставляет себя остановиться. Смотрит за окно, где успокаивающе медленно кружится снег. Потом — снова на них. Он сидит в кресле, а они вдвоём — на диване, в паре шагов от него, но это расстояние кажется непреодолимым. Вонбин ловит его взгляд. Смущённо улыбается и вдруг, высвободив руку из руки Чанёна, протягивает Ынсоку, приглашая сесть вместе с ними. Ынсок мотает головой — он там явно лишний, но Чанён, привстав с дивана, берёт его за руку и тянет к ним. Его сажают посередине. Вонбин тут же начинает наглаживать его по волосам, а Чанён робко сжимает его ладонь. Ынсок не уверен точно, что эти прикосновения означают, но он чувствует то, что скрывается за ними: они принимают его в свой круг. Эта мысль делает его счастливым. Они проводят втроём всё больше времени, дома у Ынсока или Чанёна, который почти всё время живёт один; в безлюдной части парка; за столиком в углу маленькой кофейни, где никто не будет на них смотреть. Ынсок привыкает к их прикосновениям. Учится прикасаться сам — так, чтобы им тоже становилось от этого тепло. Ынсоку кажется: это только начало. А потом всё заканчивается. В тот день идёт снег, такой плотный, что улицы растворяются в его белизне. Подняв воротник куртки и замотавшись в шарф, он торопится домой с занятий и видит две знакомые фигуры. Держа друг друга в объятиях, они прячутся от ветра за стеной дома и — целуются. Ынсок останавливается. Смахивает растаявший снег с ресниц. Он заметил их случайно — зачем-то повернул голову, проходя мимо. Мгновение он жалеет об этом. Он мог бы ничего не знать. Ему хочется обнять себя, обхватить руками за плечи, но он запрещает: все эти объятия — это ведь их привычка. Он не имеет к ней отношения. Зачем-то он продолжает смотреть на них, хотя это причиняет боль. То, как они льнут друг к другу, как Вонбин доверчиво запрокидывает голову, когда Чанён целует его, — Ынсок смотрит и старается запомнить, чтобы потом мучить себя этими воспоминаниями. Отстранённо, он думает, что они никогда не признаются друг другу в любви вслух. После этого они, конечно, продолжают общаться. Ынсок не говорит им о том, что видел, только избегает их рук, их объятий и ласковых прикосновений. Это причиняет боль — отказываться от того, в чём он так отчаянно нуждается. Они смотрят на него непонимающе. Вонбин жмётся к Чанёну, когда Ынсок, чувствуя себя последним мудаком, стряхивает со своего плеча его ладонь. Чанён протягивает руку, но коснуться не решается. Это действительно больно, когда он так привык к их рукам, что теперь вся его кожа, его тело и всё его существо ждёт этих прикосновений. — Если тебе что-то от меня нужно, скажи это вслух, — говорит Ынсок холодно, глядя Чанёну в глаза. Чанён под его взглядом теряется. — Нет. Ничего, — он качает головой и отступает на шаг. Они ведь ни в чём не виноваты, — думает Ынсок. Это ведь он неправильно истолковал их доброту; это он теперь ведёт себя так, словно они что-то должны ему. Вздохнув, он тихо говорит: — Простите меня. Но так будет лучше. Я не могу… дружить с вами. — Но почему? — не понимает Вонбин. — Третий лишний,— коротко отвечает Ынсок. С ним не согласны — он читает это по их глазам. — Ты не лишний, — возражает Вонбин и осторожно берёт его за руку. Его прикосновение говорит то же самое. — Ты наш, — произносит Чанён, положив ладонь ему на плечо. Робко, будто испрашивая разрешения, Вонбин целует его в уголок губ. Ынсок резко вздыхает — и замирает, боясь спугнуть этот момент, словно севшую ему на руку бабочку. Почти одновременно с Вонбином его целует Чанён, невесомо касаясь губами другого уголка его губ. Эти поцелуи значат больше, чем они могли бы сказать друг другу словами. Закрыв глаза, Ынсок позволяет им утянуть себя в тёплые объятия, обнимает и прижимается к ним, пытаясь этим выразить, как плохо было ему одному. Они всё понимают — он чувствует это по тому, как нежны они с ним. Ынсок думает: может быть, они какой-то другой вид, общающийся прикосновениями и телепатией. Может быть, он действительно такой же, как они.