☼☼
18 ноября 2024 г., 18:26
— Но потом здесь взятие, взятие, взятие, и теперь он полностью контролирует центр.
— И?
Дин удивлённо смотрит вверх. Рихард выглядит совершенно равнодушным, улыбается и вертит в руках коня, которого съели около десяти ходов назад. В Астане мартовская ночь наступает быстро, дневной свет почти погас уже в восемь, и его лицо наполовину погрузилось в отблески искусственного освещения и тени.
— И теперь я не могу за него бороться, — объясняет Дин. — Моё развитие тоже… — В английском он был всё ещё неуклюж. — Тоже плохо. Я теряю один темп.
Рихард, должно быть, это видит. Это тривиальные вещи даже для среднего уровня. Они уже говорили об этом. Даже сейчас «h3» всё ещё мигает лунно-белым цветом на боковой панели движка, указывая на равное положение. Технически осуществимое.
И всё же, сравняв счёт с белыми на четвёртом ходу, центр он полностью проиграл.
Это просто плохо.
— Это не плохо, разве ты не видишь? — Рихард немного подпрыгивает на кровати, указывает на верхнюю панель движка. — Всё иначе. Здесь всё иначе — это хорошо.
Ден осмысляет всё это.
— Вопрос не в том, чего не хватает Рихарду, а в том, что он видит такого, чего другие не могут увидеть.
Вероятно, это был самый частый вопрос, который он задавал себе с тех пор, как Рихард поймал его три месяца назад после церемонии закрытия Tata Steel, турнира по быстрым шахматам. Хаотический выбор, сопровождаемый безумными чудесными ходами гения. Творческими. Безрассудными. Новыми.
Всего через неделю Дин предложил Рихарду стать его секундантом, и с того дня пытался его озадачить.
В конце концов, безумные идеи должны были откуда-то исходить. Дин просто не мог понять, откуда.
— Центр по-прежнему остаётся самой большой проблемой.
Рихард усмехается, подперев рукой подбородок.
— Ну и что? Пусть он получит это пока что. На этом ходу это не наша забота.
Пусть он получит это.
— Это всё равно плохо, — качает головой Дин. — Это не сработает. Если он тщательно подготовил эту линию…
— А если нет? — отвечает Рихард. С каждой секундой он выглядит всё более взволнованным. — Скорее всего, нет. Ты это знаешь.
Рихард ёрзает на кровати, заправляет прядь волос, выбившуюся из его хвоста. Дин чувствует себя — странно. Иногда она обвивается вокруг него. Вся эта энергия. Она отлетает от Рихарда, как искры, и после этого, кажется, цепляется за него.
— Шахматы — это не рулетка.
Шахматы — это логика. Расчёт. Шахматы — это врачебная операция, каждый следующий ход существует и ждёт, когда его найдут.
Рихард усмехается.
— Конечно же это рулетка, и причём — с очень высоким уровнем адреналина. Довольно прикольная, я бы сказал.
И что на это может сказать Дин? Шахматы — это рулетка. Такая странная фраза. Если в шахматах есть элемент рулетки, то это только потому, что ещё ни один человек не был достаточно хорош, чтобы правильно пользоваться шахматами, понять их законы. Но, опять же, он не должен быть полностью неправ, потому что для него это работает — по крайней мере, большую часть времени.
Стал бы Рихард лучшим игроком, если бы начал играть в правильные шахматы? Хорошие шахматы?
Дин не знает. Он только знает, что никогда бы даже не подумал сделать Рихарда своим секундантом, если бы это было так.
— Смотри, — начинает Рихард, закрывая ноутбук. Комната внезапно становится темнее. — Непомнящий — зверь в дебюте. Он увидит ферзевый гамбит, откажет, затем вы можете превратить это в каталонскую, может быть, или в какую-нибудь карловарскую формацию, и да, да, мы всё это видели раньше. Мы знаем, где он нас приберёт. — Рихард внезапно хватает его за руку. — Ты должен встряхнуть его.
Дин смотрит вверх.
— Он всё ещё может использовать ту же стратегию.
— Да, но теперь это ты заставляешь его использовать её. Это другое. Когда это случится, ты будешь чувствовать всё по-другому.
Дин делает паузу.
— Это бессмысленно.
Рихард фыркает и отпускает руку. Теплота сохраняется.
— Это как — ты играешь с человеком, а не с машиной. С лучшим в мире в этом — в том, чтобы играть в одни и те же скучные шахматы. Это прикольно. Это делает шахматы прикольными. К счастью для тебя, так получилось, что приколы тоже имеют очень высокий шанс сбить с толку нашего подготовленного гения.
Прикольно. Он столько раз слышал это от Рихарда за последние несколько месяцев — он чувствовал это, когда это работало, а когда нет, как будто что-то дико глядело в его голове, когда на доске происходил ход, который он никогда не смог бы себе представить, и ничего не оставалось, кроме как импровизировать.
Единственным стремлением Дина всегда было играть в лучшие шахматы. Не самые популярные шахматы и не самые интересные для просмотра. Только самые лучшие — острые, как бритва, ходы, тонкие и смертоносные движения. Когда ты играешь так, не имеет значения, кто находится на другой стороне доски. Если это лучшие шахматы, то всегда будет достигнута победа.
С Рихардом шахматы кажутся чем-то другим. Чем-то причудливым, психологическим. Несовершенным. Чем-то живым.
Его не должно это интересовать. Дин должен ненавидеть это, ненавидеть сам принцип. Вырождение.
Он не ненавидит.
— Фокус может не сработать.
Рихард пожимает плечами и усмехается. Он даже не удосуживается воспротивиться термину «фокус».
— Можето быть, а может, и нет. Это хорошо.
Нет, это плохо — Дин хочет сказать это. Как это вообще может быть хорошо?
Рихард видит его лицо и фыркает, как будто слышит его мысли.
— Вот какими должны быть шахматы. Постоянная игра. Красота. Риск. Зачем ты здесь, если не для этого?
Дин думает об этом. Для чего он здесь? У него были идеи. Некоторые из них сейчас шатаются и медленно разрушаются.
Красота. Дин понимает красоту, наслаждается ею в кино, в книгах. Он смотрит на Рихарда с детским волнением, думает об h3.
Возможно, красота способна занять своё место в этом во всём.
Дин сглатывает.
— Давай ещё раз пройдёмся по стратегии.
Рихард сияет, а затем снова открывает ноутбук.
Две недели спустя Ян непомнящий отказывается от своего гамбита, и Дин играет h3, а потом встаёт и направляется в зону отдыха, чтобы иметь возможность спокойно попсиховать. Он может издалека слышать шум всех шахматных СМИ, даже когда никто не говорит, может видеть написанные статьи, сбивчивые комментарии каждого гроссмейстера направленной ему в лицо камере.
Для чего ты здесь, если не для этого?
Дин вздыхает, прижимает руки к глазам, а потом фыркает. Наполовину — беспокойство, наполовину то, чего он не может понять.
На мгновение всё возможно. Его противник может знать даже самый неясный вариант этой стратегии. Возможно, он едва помнит, что видел его два месяца назад. На мгновение всё возможно. Всё существует.
Дин вздыхает и медленно возвращается к шахматной доске, готовый встретить свою судьбу.
***
Дин знает усталость. Он помнит четверной круговой турнир длиной в месяц, просто чтобы соответствовать требованиям FIDE, он помнит матчи в четыре утра в условиях карантина, просто чтобы продолжать тренироваться с шахматистами своего уровня по всему миру — он помнит падения, упущенные шансы, олимпиаду с переломом бедра и постоянную жажду только для того, чтобы не вставать.
Дин знает усталость. Он думает, что знает.
Он смотрит на доску четвёртой партии своего тай-брейка, делает единственный ход, который, как он знает, сохранит ему жизнь в этой острой, как бритва, игре, и спокойно возвращается к этой мысли. Это ничья после Фе4, теперь она у него на кончиках пальцев. Покалывает. Он чувствует вкус. Он чувствует глубокое облегчение после рукопожатия, горечь упущенного шанса, оставшуюся после этого, бесконечные полчаса перед тем, как погрузиться в ещё большее безумие.
Блиц настолько же волнующий, насколько и беспощадный. Это не лучшие шахматы, блиц не позволяет этому быть лучшими шахматами — это зверь, которого нужно приручить, океан, в котором нужно просто выжить. Хаотичный, беспорядочный. Что-то вроде «кто утонет последним». А его противник — акула.
Есть шанс, что Непомнящий заметит манёвр ферзя, чтобы открыть ладью — о котором думает Дин. Возможно, он не наступал, потому что заметил это. В этом случае не будет ничего, кроме неприятных последствий, ожидания продолжения, и, если Дин решит продолжить, потребуется размен ферзей и хирургическая точность в скользком финале. Но, возможно, просто возможно — возможно, его противник не осознал опасность, слишком занятый мыслями о своих собственных атаках. Если бы он это сделал, он бы ушёл в ничью быстрее, может быть, понял бы, что у него нет шансов. И если он не осознал — если он не осознал, то, возможно…
Сердце Дина бьётся в горле, в черепе. Бьётся повсюду, транслируется, эхом разносится по залу.
Часы тикают.
Дин знает, что эта тактика — не лучшая игра в шахматы. Если бы он играл в лучшие шахматы, то он бы ожидал от противника лучших шахмат, и тогда он сделал бы ничью здесь и сейчас. Есть способы ответить на ход, который он планирует. На доске этот ход не является смертным приговором. Это только вера.
Это просто — странно.
Азартная игра.
Предмет искусства.
На долю мгновения Дин думает о реках. О смехе Рихарда, и h3, и о том, что человек никогда не бывает дважды одним и тем же человеком.
Он думает об этом, думает о своей матери и ставит ладью на g6.
Мир замедляется. Непомнящий видит ход, видит его, хмурится — а потом просто сдвигает ладью на f5.
На мгновение всё замирает.
Где-то — Дин знает — Рихард начинает счастливо смеяться.
