Вне

      Паучье чутьё не умолкало на протяжении недели. Целой практически бессонной недели. Майлз не понимал, в чём было дело: время от времени его бросало то в жар, то в холод, по позвонкам пробегал слабенький заряд тока, а где-то под рёбрами начинала пускать свои корни тревога – но опасности как таковой не было.       Это состояние не мешало выходить на патруль, более того Моралес чувствовал себя комфортнее будучи при деле, иначе объяснить сбои в чутьё он не мог: и это было не то чтобы страшно, скорее странно и по-своему изматывающе.       После стычки с Мигелем прошло около месяца, не без вреда для вселенной Майлз сохранил жизнь отцу, разломы один за другим срастались, и жизнь в Нью-Йорке возвращалась в свою обычную сумасшедшую колею, даже преступников после последних событий на оживлённых улицах Манхеттена не стало меньше, но что-то всё равно было не так: Моралес чувствовал опасность, и она исходила ото всюду.       Она исходила отовсюду и одновременно ощущалась вне настоящего, словно разлом остался в его собственном теле. – Майлз! – крикнула не пойми откуда взявшаяся Гвен, хотя к её неожиданным переходам из одной вселенной в другую уже давно стоило привыкнуть. Она налетела на Моралеса, сжимая его в крепких объятиях, да настолько, что пара костей с непривычки точно хрустнули. – Гвен? Давно не слышались, – удивлённо произносил он, в ответ похлопывая её по спине. Они не виделись уже около десяти дней, но Майлзу казалось это нормальным, ведь ранее между ними было обговорено, что пока во вселенной Земли 16'10 не восстановится баланс, видеться не стоило, чтобы не создавать ещё больше проблем переходами: но это всё равно не помешало Гвен ненадолго заскочить к нему ещё раз, потом ещё, но Моралес был уверен в том, что те разы стали единичными. – Всё хорошо? – со странноватой улыбкой спрашивала она, отлипая от него и осматривая на наличие каких-либо ран или чего-то более серьезного. Майлзу казалось, что он впервые видел её такой странновато взбалмошной, потому что даже событие с пауками не повлияло на неё в такой же степени, как нынешнее лишение напускной уверенности. –Ты ведёшь себя странно, – чутьё забилось в большей тревоге при виде неё. Моралесу стало дурно, будто бы невидимая рука сжала горло и потянула на себя, подальше от Гвен, принёсшей с собой что-то, что отдавало той самой необъяснимой опасностью. – Мигель отказывался сообщать тебе, он даже думал, что ты причастен к случившемуся, Питер еле-еле уговорил его оставить тебя в покое, но мы всё равно не были уверены, что на тебе это никак не скажется, – Гвен тараторила, жестикулируя руками и не переставая маячить перед глазами, осматривая его костюм, – ты не ранен? Ничего не случилось? Не случалось? – Похоже это у вас что-то случилось, – сам не ожидал от себя, но всё-таки отступил назад, с промелькнувшей неуверенностью в глазах озираясь на обеспокоенную Гвен. Его Земля только начала отходить от происшествия с Пятном, а тут уже казалось намечалась новая атака, о которой, скорее всего, без умолку и твердило чутьё на протяжении всего этого времени. – Майлз, – она помрачнела, опустила руки и сжала ладони изо всех сил. Что-то не давало ей сказать правду, а хвалёной смелости вот так вот выдать её не было… не было смелости? Чтобы у его Гвен не хватило её? Это больше походило на неудачную шутку. – Из-за этого моё чутьё сходит с ума? – он попытался провести следственно причинную связь, но пока Гвен молчала, держа рот на замке, давалось это плохо. – Чутьё? Возможно, это из-за укусившего паука… – задумалась, прижимая пальцы к пухленьким губам и отворачиваясь, торопливыми шагами подходя к противоположному краю крыши. – Гвен, что происходит? – Моралес, не выдержав, поддался ситуации и сам помрачнел, пойдя за ней следом, но отчего-то вдруг его настигло облегчение. Спустя всю эту пыточную неделю чутьё наконец залегло на дно, а тревога отпустила: и это за один миг снесло голову настолько, что он замер, еле удерживаясь на ногах, спокойно выдыхая и ощущая лёгкость… блаженную и одурманивающую лёгкость во всём теле, пока Гвен продолжала беспорядочно маячить перед глазами. – Земля 42… – замялась, снова повернувшись к нему, а потом, подняв взгляд и в очередной раз сжав ладони, продолжила, – её больше нет.       Прежде чем Майлз успел удивиться, его снесло с крыши. Земля ушла из-под ног, перед глазами замелькали крыши домов, а до ушей донёсся крик Гвен, отчаянно его зовущий. Почему чутьё не отреагировало? Оно не предупредило его о предстоящей опасности… или предупреждало всю эту неделю? Гвен продолжала звать его и гнаться за ними.       За ними.       Пасмурное небо сливалось с высотками, дыхание прерывалось, а рука, схватившая его за талию и прижимающая тело к телу давила на живот.       Бродяга прижимал к себе и уносил куда-то прочь, пока Гвен пыталась их догнать.       Из-за маски нельзя было разглядеть его лица, но Моралес чувствовал, насколько были напряжены его мышцы и, казалось, даже слышал тяжёлые выдохи. Взгляд Бродяги был устремлён вперёд, он ловко перемещался с крыши на крышу, а благодаря нитям, выходящим из когтистой перчатки, продвигался так же быстро, как могли это делать пауки. По оголённой полоске кожи между маской и воротником чёрной водолазки, выглядывающей из приоткрытой куртки, бежали капли пота.       Гвен прекрасно понимала, что в купе с полученной информацией и неожиданным гостем на Земле 16'10, Майлз был в шоке, но его инстинкты не должны были спать, так почему же он сейчас так мирно вёл себя в руках врага?       Прежде чем она сама спохватилась и связалась с командой, Моралес всё же пришел в себя, стреляя паутиной в сторону и желая вырваться из мёртвой хватки, но она оказалась настолько сильной, что их обоих просто-напросто увело в сторону. Майлз всё ещё не верил своим глазам и тому, с кем ему предстояло сразиться, потому, стрельнув паутиной Бродяге в маску, он повалил их обоих вниз, чтобы противостоять в узком проёме, а не на просторных крышах.       Гвен поспешила за ними, а Бродяге, чтобы не расшибиться и одновременно убрать паутину с лица, пришлось отпустить Моралеса, нехотя давая ему возможность сгруппироваться и вовремя приземлиться.       Майлз, коснувшись земли, снова выстрелил в него, отвлекая, благодаря чему Гвен смогла беспрепятственно нагнать их и приземлиться следом. – Мигель не рассказал как, но Земля 42 была уничтожена, он бы обязательно предпринял что-нибудь, чтобы помочь ей, но всё произошло в мгновение ока, а за последние дни в разных вселенных обнаруживались её отголоски, словно кто-то пытался рассредоточить нас по разным углам, разбрасывая нечто, оставшееся от неё. – Уничтожена? – поверить в услышанное не удавалось, но видя перед собой Бродягу, Моралес с горестью готовился принять это как данное. – Теперь я понимаю, что это твой друг отводил нас как можно дальше отсюда, – она нахмурились, принимая боевую стойку и готовясь атаковать поднявшегося Бродягу. Он времени зря не терял, снова ринулся в сторону Майлза, парируя атаки Гвен и все её нещадные попытки отвлечь его на себя. Моралес не стал отступать, он был готов блокировать любые атаки, но Бродяга пытался только ухватить, из-за чего уворачиваться становилось сложнее.       Их стычка больше походила на драку двух уличных котов, встающих на задние лапы и защищающих свою территорию: только Бродяге защищать больше было нечего.       Гвен попыталась атаковать его, но он отмахнулся от неё своей когтистой лапой, а она из-за узкого переулка не смогла увернуться. Когти прошлись по груди, разрывая геройский костюм и царапая белёсую кожу. Она вскрикнула, прикладываясь спиной о стену многоэтажного дома, а Майлз, отвлёкшийся на неё, снова угодил в острые лапы Бродяги. Он продолжал пытаться отбиваться, но взгляд так отчаянно цеплялся за не поднимающуюся Гвен, что парировать Бродягу становилось всё сложнее и сложнее. – Что случилось с твоей Землёй? – в пылу сражения вскрикивал он, когда Бродяга загонял его в угол, – Майлз, пожалуйста!       По памяти Моралеса они расставались вовсе не врагами, чтобы сейчас, при следующей встрече сражаться друг против друга. Более того Бродяга даже поспособствовал их победе, так с чего бы их отношениям резко испортиться? Неужели он винил Майлза в уничтожении своей вселенной? Да как к таким мыслям вообще можно было прийти, будучи знакомыми лично?       Незамедлительно надо было уводить его от раненной Гвен. Моралес выстрелил паутиной в крышу ближайшего здания, подтягиваясь и почти взлетая над головой Бродяги. Глоток одурманивающего кислорода, очередные выстрелы, и он поспешил ретироваться, чтобы оторваться от преследования. Бродяга не отставал, по пятам следуя за ним и перемещаясь так быстро и высоко, что начинало казаться, будто все его изобретения вышли на такой уровень, которого вселенная Майлза не достигла бы никогда.       Гвен была в относительной безопасности. Странно было то, что она так и не поднялась: это наводило на мысли об отравленных когтях. Лучше было бы не попадаться под его горячую руку. Моралес иногда переворачивался, выпускал заряды паутиной в попытке обезвредить или хотя бы обездвижить Бродягу, но тот ловко разрезал её когтистыми лапами, пресекая любые попытки Майлза. – Майлз, что произошло?! – продолжал кричать он, пока Бродяга приближался. Сердце бешено колотилось, по вискам стекали капли пота, а костюм мерзко-мерзко прилипал к коже. Моралес даже не знал, куда направлялся, преследуя лишь одну цель – уйти как можно дальше от раненной Гвен. Что-то срочно надо было предпринимать, уводить его в конкретное место, но голова пустела.       Пытаться измотать его, зная, что выносливости у Бродяги было в разы больше – казалось плохой идеей, так что вечно играть в догонялки смысла не было, да и ждать неожиданного спасения от других пауков тоже. Оставалось только встретиться лицом к лицу, что Майлз и сделал, стрельнув паутиной в антенны на крышах и воспользовавшись путами как рогаткой, отрекошетил обратно, в сторону Бродяги, сбивая его с ног.       Они оба приземлились на каком-то жилом здании, Бродяга быстро пришёл в себя и поднялся, не давая Моралесу и капли на передышку, снова атакуя и не отвечая на постоянно вырывающиеся волнующие вопросы.       Здесь, только один на один, Майлзу было проще, драться мешало лишь сомнение насчёт когтей, которым так стремились его задеть. Бродяга напирал, его движения сменялись на попытки схватить, но также резко заменялись на желание задеть. Моралес принял решение обездвижить его, чтобы наконец завязать разговор, но все попытки оплести паутиной заканчивались её разрывами и новыми сериями атак. Бродяга достаточно быстро приспосабливался к приёмам Майлза и так же скоро учился их блокировать. Драка затягивалась, Моралес нервно искусывал губы, пытаясь сконцентрироваться на сражении, но в какой-то момент удачно сбитый с ног Бродяга предоставил шанс закончить всё.       Запыхавшийся Майлз без раздумий налетел на него, опутал руки паутиной и разбил маску, раскалывая её на две неровные части. Грудная клетка лихорадочно вздымалась, плечи дрожали, но взгляд полный беспокойства и злости был направлен чётко в лицо уверенного в своих действиях Бродяги. В до боли знакомых глазах не было и толики угрызения совести за то, что произошло с Землёй 42, и это до жути пугало Моралеса, потому шанс того, что Бродяга согласился бы пойти на компромиссный разговор, стремительно падал. – Майлз, – начал Моралес, но отчего-то голова дёрнулась в сторону, неужели он переутомился? Майлз старался экономить силы, с чего бы усталости нападать на него сейчас?       Земля снова ушла из-под ног, но на этот раз Бродяга ничего не сделал, только порвал паутину и поймал падающего вперёд Моралеса. Грудь нервно вздымалась, по лбу стекали капли пота, а высотки неугомонного города расплывались перед глазами. Его ранили. Очевидно, что его ранили. Майлз не знал когда, но предчувствие, что это было за пару мгновений до падения Бродяги поселилось в голове слишком скоро. Вот почему он принял удар и позволил себя повалить.       Потому что исход сражения уже был решён, и как бы сильно Моралес не пытался сопротивляться и не хватался за ворот его куртки, сжимая ткань до хруста кистей, сознание медленно уплывало. Он проиграл.

***

      Голова кружилась: потолок плыл перед глазами, темнота сливалась с чем-то ярким и фиолетовым, и как же сильно Майлза тошнило.       Потолок сливался с чем-то фиолетовым… не похожим на краску.       Моралес резко поднялся, запыхтев от боли и резво распахнув веки, пытаясь всмотреться в окружающее пространство. Сомнений в том, что он уже бывал здесь когда-то, не было – это была мастерская Бродяги, вернее то, что от неё осталось, потому что сейчас по всем поверхностям проходили странные фиолетовые сосуды, будто наложенные сознанием поверх предоставляемой глазами картинки в мозг.       Майлз протёр веки, сел и опустил ноги на холодный пол, касаясь его продрогшими пальцами. Всё его тело содрогалось от холода, а костюма не было… его костюма не было! Тело вздрогнуло, он посмотрел по сторонам, но ничего напоминающего его поблизости не наблюдалось, а на нём кроме футболки и шорт – ничего.       Мастерская была усыпана этими странными линиями, Моралес аккуратно поднялся с дивана, скрестил руки на груди и прошёл к окну, перешагивая фиолетовое нечто и обходя его стороной, не желая касаться. Паучье чутьё никак не реагировало на происходящее вокруг, оно словно залегло на дно, ещё с того самого момента… где-то в середине разговора с Гвен.       Майлз поднял взгляд, коснулся пальцами створок, заглянул через них и обомлел от ужаса, ни на секунду не ожидая такого поворота событий.       Нью-Йорка во вселенной 42 не было. За окном мастерской сосуды разрослись до небывалых размеров, от высоток и домов остались только куски, плавающее в пространстве: города как такового не было, что уж говорить об его обитателях. Моралес прижал руки к разомкнувшимся от ужаса губам, перед глазами проносились слова, сказанные Гвен об уничтожении вселенной, уши накрывал страшный шум, пульс нещадно забил по вискам, а тошнотворный ком застрял в горле.       Паучье чутьё всё ещё молчало при виде такой страшной картины.       Плечи накрыло что-то тёплое. Спина согревалась, а дрожь проходила.       Бродяга накрыл его пледом, бесшумно подкравшись сзади или же Майлз просто не услышал его шагов из-за шума в ушах. – Это… ужасно, – заключил Моралес, не отреагировав на появление Бродяги. Сердце содрогалось в страшном, будоражащем стуке. Земля 42, то, что от неё осталось, сейчас продолжало медленно разрушаться прямо на его глазах, а чутьё молчало, словно всё так и должно было быть, – ты забрал меня, чтобы я помог тебе восстановить её? – ох, этот подрагивающий тон, переходящий в шёпот. Майлз сжимал кисти рук, нервно сглатывал и впервые в жизни обращался к богу, умирая в надежде на то, чтобы Бродяга сказал ему да. От позвоночника до кончиков пальцев по телу проходил ток, потворствуя тревожности и напоминая о том, что происходящее было реальнее некуда. – Нет.       Ах, значит, нет. Руки опустились, Моралес помрачнел, прикусив губу и прикрыв на секунду веки, чтобы глубоко вздохнуть и представить, как оно было до полного уничтожения.       Земля 42 не была идеальной. Она вообще больше не была из-за того, что паук укусил не того Майлза, и как бы он не хотел к этому возвращаться, но мысль, что, если бы не он, всё было бы в порядке, съедала изнутри.

***

– Ты потерял сознание, – голос над ухом. Моралес приоткрыл от чего-то тяжёлые веки и всмотрелся в нависающее над ним лицо. Он снова проснулся на диване, голова покоилась на коленях Бродяги, а его рука медленно проводила по виску.       Майлз вяло осмотрел мастерскую ещё раз: разломов (теперь он был уверен в этом), стало больше. Потолок медленно, будто плывя, разваливался, по нему расходились трещины, спускаясь по стенам к полу, но всё оставалось на местах, словно гравитации больше не было или для окружающего пространства она становилась расплывчато слабой.       Моралес не мог отреагировать должным образом. Шок не позволял показать весь букет эмоций и чувств, рвавшихся из груди наружу. – Зачем так… – прошептали от ужаса губы. Ладонь Бродяги замерла, касаясь уха. Прикосновение горячей кожи ощущалось как отрезвление в сложившемся обстоятельстве. – Это был единственный выход. – Нет… нет-нет, уничтожение чего-либо не может быть единственным выходом, у тебя был другой выбор, но ты остановился на… на чём-то настолько жестоком, – судорожно лепетал он. – Единственный выход, чтобы остаться с тобой, – Бродяга с виду казался спокойным, до ужаса расслабленным и спокойным, что по началу заставляло Майлза содрогаться от страха, но где-то в глубине его тёмных глаз он отчётливо видел смесь из сожаления и злости. Это было неправильно. Происходящее было чертовски неправильным, Моралес просто чисто физически не мог оценить масштабы трагедии, к которой он подтолкнул Землю 42.       «Знаешь, возвращаться домой даже как-то грустно, я бы очень хотел пообщаться с тобой подольше», – сказал он Бродяге, когда тот помог предотвратить смерть отца.       И теперь эти слова стали роковыми в жизни обоих. – Давай вернём всё, – прошептал Майлз, поднимая руку и касаясь напряжённого лица Бродяги, видимо, безмолвно решающего как поступать дальше.       Они же по сути своей являлись одним человеком, Майлз знал, что никогда бы так не поступил, так что же случилось с этой его версией? Где Бродягой была пересечена точка невозврата? Сердце разрывалось от боли и осознания, из-за чего паучье чутьё всё это время сходило с ума: оно кричало Моралесу о том, что Землю 42 уничтожают. – Больше ничто не разлучит нас, – этот сладковато-горький тон, по которому, Майлз не сможет скрыть, скучал, очень скучал всё это время, да ещё и с этой хрипотой, которую он сам бы не прочь был заполучить, став старше, проходился по ушам, проникая в мозг и пробуждая забытое ради собственного благополучия удовольствие, – вселенные не властны над нами, чувствуешь? Клетки не разрушаются, потому что это больше не чужая вселенная, это нечто, – перехватывал руку Моралеса и тыльную сторону ладони прижимал к своей щеке, прикрывая от наслаждения веки, – нечто, вроде разлома между ними. – Не говори больше ничего, – Майлза трясло. Его накрывало волной паники и страха, вода медленно заполняла собой лёгкие, они становились настолько тяжёлыми и неподъёмными, что, если бы Моралес стоял, упал бы тут же. Хватая ртом воздух, он цеплялся за руки Бродяги, царапая их ногтями. Всё ощущалось слишком реалистично, будто бы и вовсе реалистичным не было, возможно, это всё сон? Ему привиделось, и сейчас Майлз вот-вот должен был проснуться на своей кровати в холодном поту, со слезами на глазах и с до боли скучающим по Бродяге сердцем?       Как он мог? Как он мог поступить так с ним? Со своим домом? Со своей семьёй… разве Моралес стоил больше, чем целая вселенная?       Майлз царапал его руки сильнее, он шептал что-то невнятное, но отчётливо понимал, что это были просьбы о возвращении: себя или вселенной, Моралес уже не смог разобрать. Приподнимаясь, он утыкался носом в грудь Бродяги, рвано дышал и всхлипывал, не в силах справиться со случившимся. Его впервые трясло настолько сильно, но не впервые он окунался в незнание, что делать с произошедшим дальше. Как теперь ему надо было отвечать за это перед Мигелем и всеми остальными пауками? Что теперь он должен был сказать своему миру? – Майлз, – Бродяга звал его, так маняще звал, что справляться становилось всё труднее и труднее, разломы словно открывались в самом сердце и разрастались по телу, Моралес хватался за себя, за руки, за тело и в попытках разорвать кожу, чтобы выпустить нарастающую внутри боль, царапал с такой силой, что проступала кровь. Он больше не мог дышать, тело ломило, бросало то в жар, то в холод, по шее бежали капли пота, а, пока перед глазами всё покрывалось чёрными пятнами, ядовито-фиолетовые сосуды пульсировали и поглощали темноту.       Бродяга перехватил его руки и, сжав их, впечатал Майлза в диван, нависнув сверху. В его глазах бурлило раздражение, но Моралес до безумия скучал по его уверенности и властности, скучал по крепкому телосложению, по запаху, по всему, что было с Бродягой связано.       По его вселенной. – Успокойся, – звучало, как приказ, которого ослушаться в нынешних реалиях было даже на самую малость страшно. Майлз отвернулся к спинке дивана, вдыхая полной грудью и к черту закрывая веки, чтобы больше не видеть ничего из ряда вон выходящего, – я поступил так, как должен был, – подлец шептал в самое ухо, из-за чего Моралес съёживался и поджимал под себя ноги, случайно касаясь ими ног Бродяги и вздрагивая. – Нет, не должен был, – Майлз ворчал, еле сдерживался и ворчал, ни в коем случае не собираясь принимать и поощрять подобные поступки со стороны Бродяги. – Пожалуй, это в какой-то степени даже романтично: ради тебя я уничтожил всё, – Моралес резко распахнул веки, с ужасом заглядывая в бесстыжие глаза напротив и их обворожительного обладателя, позволившего себе сказать такую бессовестную наглость. – Это не… – Бродяга коснулся губами шеи, из-за чего Майлз запнулся и судорожно вдохнул, ярко ощущая пробежавший по телу табун мурашек. Горячие губы Бродяги касались нежной кожи, он прикусывал её и проходился языком, пока Моралес хватал его за руки и сжимал плотную ткань куртки, – романтика не должна быть такой. – Майлз. – Нет, нет, нет, пожалуйста, ничего не говори, – он снова закрывал глаза, снова замирал в надежде, что это лишь сон, невыносимая игра разума, что это всё придумало его изголодавшееся сердце, и на самом деле Бродяга никогда бы так не поступил с собственным домом.       Отрезвляющий поцелуй отпугнул желанные мысли прочь, и Моралесу пришлось принять реальность происходящего.       Когда Пятно был побеждён, и Майлз оказался дома вдали от родных паучков, с которыми ему хотелось бы провести как можно больше времени, от злого Мигеля, которому теперь надо было разбираться с последствиями, оставленными из-за ярого желания Моралеса спасти отца, от безумных переходов между вселенными, сопровождающимися причудливыми врагами, от Бродяги… первое время он не мог прийти в себя, словно его вытянули на обед, когда на работе был час-пик, Майлз впервые в жизни сомневался, стоило ли сразу выходить на патруль или лучше было взять небольшой перерыв, чтобы провести больше времени с родителями и школьными друзьями?       Спустя пару дней лучше не стало, он не только не знал, куда себя деть, к нему пришло страшное осознание, что тоска, нахлынувшая после бури, несла в себя иной смысл. Ему не хватало ни новых безумных приключений или риска, он скучал не по паучкам и безумству, Моралес скучал по Бродяге, по необычному и манящему Бродяге. Они общались недолго, но как же хорошо Майлзу с ним было.       Видимо, не один Моралес так думал.       Майлз не так представлял себе первый поцелуй. Не так представлял себе следующую встречу с Бродягой, если она вообще была возможной. Бродяга целовал его осторожно, сминал губы, аккуратно касался языком, словно сам до конца не верил в то, что его безумная идея действительно сработала, и теперь они могли быть вместе несмотря ни на что.       Моралес корил себя. Моралес был зол на себя, на то, что ему до ужаса сильно хотелось ответить, хотелось обнять и прижать к себе, вдохнуть полной грудью запах Бродяги и почувствовать его тепло. Он очень злился на себя, потому что в первую очередь должен был быть зол на самого Бродягу.       На миг, лишь на один только миг Майлз позволил себе поступить так, как, наверное, никогда бы не поступил, окажись в подобной ситуации ещё раз. Он ответил, неуверенно и осторожно целуя в ответ, но этого хватило, чтобы Бродяга вжал его в диван и углубил поцелуй, одной рукой хватая Моралеса за подбородок, а другую опуская по футболке вниз, замирая на талии, обхватывая и прижимая к себе. Майлз больше не мог дышать, но Бродяга не останавливался, уводя руку под футболку и опуская её на поясницу, прижимаясь пахом к паху.       Чувства нахлынули как цунами, Моралес не знал, что с ними делать, они переполняли изнутри и вырывались наружу в виде недовольных постанываний, он пытался уворачиваться от излишней настойчивости, но Бродяга, наконец, отставая от его истерзанных поцелуем губ, снова касался шеи, то покусывая, то посасывая кожу, оставляя россыпь слабых засосов, ведущих вниз. – Майлз, подожди, – прошептал Моралес, от смущения прикрывая лицо руками. Он не мог справиться со всей бурей эмоций, – пожалуйста, подожди, – Майлз шумно выдыхал через рот, пока Бродяга всё ещё обнимал его, пока его руки всё ещё касались кожи, пока его лицо всё ещё было слишком близко. Непозволительно близко. Моралес через щёлки между пальцами глянул в его глаза, в его бесстыжие глаза, желая сказать так много, но растворяясь в их глубине и забывая, как вообще говорить, – ты не понимаешь… – геройское нутро просачивалось наружу через весь спектр чувств. На глазах наворачивались слёзы от обиды, что Майлзу необходимо было оттолкнуть Бродягу, иначе, если бы он продолжил отвечать на ласки, это означало бы одобрение подобного вопиющего поведения: уничтожения целой вселенной. – Это сделал я, не ты, – Моралес не сразу вслушался и осознал истинный смысл сказанного Бродягой, – Майлз, мы не один и тот же человек. Таких вселенных, как эта – миллион. В другой реальности я смирился с тем, что нам не суждено быть вместе, но не в этой. Нет смысла волноваться за тех, кто исчез вместе со словом «не суждено», они продолжают жить припеваючи в других реальностях. Хотя бы в одной, только в одной я прошу тебя остаться со мной. – В других реальностях… – на полушёпоте выдыхал Моралес, закрываясь руками. Острое чувство противоречивости осело в животе, – но я хочу, чтобы они были счастливы в этой. Чтобы все были счастливы в нашей реальности.       Что он подразумевал под всеми? Свои нещадные попытки донести до итак понявшего его чувства Бродяги? Заставить Майлза принять происходящее было невозможно, но можно было подтолкнуть. И Бродяга подталкивал, зная, что в конечном итоге Моралес принял бы это.       Он надавил на его плечо, побуждая лечь на спину, а сам устроился сверху, перехватывая под бёдрами Майлза и укладывая его ноги на свои. Прикосновения Бродяги были такими горячими, обжигающими настолько, что, казалось, обязательно оставили бы следы, и Моралес не был бы против, если навсегда, не был против, если бы они выжглись на самом сердце. Всё было бы гораздо проще, если бы Бродяга не был до такой степени радикальным, чтобы уничтожать свой родной мир. – Насколько же сильно ты меня… – Бродяга не дал ему договорить, прижимаясь своими губами к его от удивления приоткрытым. Это было сложно назвать поцелуем, скорее лёгким, еле ощутимым касанием, но долгим и интимным, как то, что хотелось получить давным-давно, но судьба преподнесла только под самый конец, когда уже не было сил на что-то надеяться. – Не больше, чем ты, – Майлз уже и позабыл, что говорил, растворяясь в удовольствии и желая, чтобы этот момент, наполненный искренностью и переполняющими голову чувствами, длился вечность. Руки Бродяги осторожно перемещались по его телу, одна ладонь поглаживала щёку, кончиками пальцем уходя к уху и лаская его, другая бродила по телу, заползая под хлопковую футболку и оглаживая кожу, покрывшуюся лёгкой испариной. Он снова чересчур осторожничал, Моралес чувствовал это, но язык не поворачивался попросить перестать так бережно и почти невесомо его касаться. Майлзу казалось важным выдержать эти сладкие прикосновения, дать понять Бродяге, что происходящее абсолютно реально, что это не сон и Моралес здесь, перед ним.       Майлз не мог ответить сам себе на вопрос, действительно ли он был готов зайти дальше, не только из-за подросткового страха к подобным взрослым вещам, но и из-за переживаний в душе, подавить которые было невозможно даже находясь в руках Бродяги, способного на всё. Когда ладонь опустилась ниже и забралась под шорты, в лёгких за один миг испарился весь кислород, Моралес резко вздохнул от испугал и вздрогнул, из-за чего Бродяга замер, обращая взгляд на его настороженное лицо. Майлз чувствовал, как сгорала кожа в месте, где Бродяга касался её, и где обычно натирала резинка трусов. Мысли в голове взрывались, оставляя после себя непроглядную дымку из ярких ощущений. Спущенный край шорт оголял низ живота и лобковые волосы, тянущиеся тонкой дорожкой до пупка. Моралес вжимался коленями в бока Бродяги, борясь со смущением и не давая тому двинутся ниже. Он не был совсем уж зелёным и знал, что и как должно было происходить, но сталкиваться с этим в живую оказалось не так просто.       Бродяга наклонился, поддался вперёд, ведомый чувствами Майлза и будто бы зная, за какие ниточки тянуть, чтобы избавить его от беспокойных ощущений. Он снова поцеловал его, но в это раз более напористо и жадно, одной рукой хватая за волосы, а другой скользя под бедро и прижимая к себе.       Здесь стало жарко, жарко настолько, что чувство сгорания под Бродягой не проходило, а усиливалось. Всё тело полыхало страшным пламенем, и Моралесу настолько это нравилось, что сносило голову. Он тянул руки к Бродяге, помогал ему избавиться от куртки, хватал за плечи и цеплялся за кожу ногтями.       Он не принимал того, что сделал Бродяга, он принимал самого Бродягу.       Поцелуй затягивался. Бродяга отстранялся, оттягивая голову Майлза назад и снова покрывая шею россыпью ярких отметин, пока ладонь, подхватывая его под бедром, поднималась к ягодицам. Моралес задыхался в его объятиях, потому что прежде нарушение личного пространства никогда не ощущалось им настолько чувственно и будоражище, а после длительного пребывания в напряжении из-за паучьего чутья сейчас расслабление и удовольствие сносили крышу. – Дыши глубже, – говорил Бродяга, заводя ладонь под ягодицы, пока Майлз судорожно вдыхал и утыкался носом в его плечо. Прежде чем ладонь двинулась дальше, Моралес заёрзал, то ли из-за смущения, то из-за нежелания. – Подожди-подожди, – залепетал он, похлопывая Бродягу по спине и поджимая пальцы ног, – я разденусь. Дай мне раздеться, – не было необходимости останавливать его, чтобы сделать это, но Майлзу нужна была передышка. Бродяга молча кивнул, отстраняясь от него и расстёгивая ширинку на своих чёрных штанах с непозволительно большим количеством ремешков и прочей «крутой» атрибутикой. Моралес не мог отвести глаз, он смотрел за ловкими и быстрыми пальцами, вместе с тем отчётливо ощущая разогнавшийся пульс, от волнения звук ударов которого заполнил слух. После ширинки, когда его ладонь перешла на край трусов, Бродяга специально кашлянул, из-за чего Майлз, нервно сглотнув, поднял взгляд на его до чёртиков довольное лицо. – Видишь тот угол? – указал на противоположную стену, разошедшуюся больше остальных. Почти в притык к ней стоял собранный из разных по размеру металлических конструкций стеллаж, на полках которого были разбросаны инструменты, аэрозоли с краской, пара плат и прочих вещей, отдающих чем-то злодейским, – вторая полка снизу, полупустой тюбик чёрного или тёмно-синего цвета.       Бродяга знал: Моралес пялился на него. Но уличать его в этом не стал, иначе Майлз бы смутился, а куда ещё больше? Моралес выстрелил паутиной в сторону средства, а когда рывком потянул его к себе, Бродяга снова навис над ним, запуская руку под его шорты, из-за чего Майлз почти выронил тюбик. Он не ожидал, что Бродяга так быстро продолжит, и ещё больше не ждал, что тот сам начнёт раздевать его. Футболка была задрана почти к носу, оголяя подтянутый торс, а шорты стянуты до паха. Бродяга накрыл рукой его руку, державшую тюбик, открыл крышку и выдавил на свободную ладонь почти всё, что осталось там, а потом снова навис над Моралесом, касаясь горячими губами его вспыхнувшего уха: – Мои руки заняты, сними шорты, – сказанное прошлось по слуху самым настоящим током. Бродяга всё ещё держал его руку, с вызовом смотря прямо в глаза и специально сокращая дистанцию между ними. Майлз знал, для чего он был так близко, но не мог, вернее даже не хотел просить его отодвинуться.       Одной рукой снимать шорты было непросто, но они хорошо поддались, почти сразу сползая до колен, единственным минусом стало минимум расстояния между Моралесом и Бродягой, из-за чего Майлз постоянно касался его, соприкасаясь с ним вспотевшей кожей. Чем больше было контактов, тем больше Моралес нервничал, мечась от «это меня смущает» до «мне нравится, когда мы так близки». Сбросив шорты на пол, он накрыл ладонь Бродяги своей, уточняя, всё ли были выдавлено из тюбика, а Бродяга, усмехнувшись и подтвердив это, опустил измазанную в смазке ладонь на член Майлза, проходясь по нему сверху вниз и вызывая у Моралеса мгновенную реакцию в виде вздрагивания с удивлённым полу выдохом. По инерции Майлз сжал ноги, но бёдра упёрлись в бока Бродяги без возможности сомкнуться. Быть перед ним настолько открытым ощущалось до чёртиков странным и будоражащим. Рука опустилась ниже, к ягодицам, и Моралес снова нервно сглотнул, от волнения криво улыбаясь и поворачивая лицо к спинке дивана, лишь бы больше Бродяга не видел его смущённого лица. – Не отворачивайся, – с довольством говорил Бродяга, специально проводя пальцами по анусу в тот момент, когда Майлз собирался взять себя в руки и снова повернуться к нему. – Ты специально! – возмущённо вскрикивал он, недовольно вздыхая и одной рукой хватаясь за плечо Бродяги, а другую протягивая к его руке, то ли желая отстранить от себя, то ли перехватить, а чего ради, уже было непонятно.       Бродяга продолжил двигать пальцами, массируя анус. Чтобы Майлз не мешал ему, свободной ладонью он перехватил руку, тянущуюся к его рукам, и завёл её за голову, переплетаясь пальцами и сжимая её. Моралес старался глубоко дышать и максимально расслабляться в его руках, но ноги поджимались, а внизу живота скапливалось возбуждение, подавить которое он был не в силах. Бродяга был готов поклясться, когда он ввёл первый палец, по коже Майлза забегали слабые искры. Для Земли вселенной 42, лишённой ярких красок, это выглядело как предрассветное время, когда единственное, что могло ослепить глаза на дню – лучи солнца, не спрятанного во мраке хмурого неба.       Бродяга неспешно растягивал его, проходясь пальцами по неровным стенкам внутри. На каждое движение Моралес отзывался сжиманием ладони, неровными выдохами и искрами, сдерживать которые становилось всё труднее и труднее. Слабые заряды тока просачивались наружу, прежде ему никогда не приходилось контролировать их, они молчали и откликались на зов, но сейчас всё выходило из-под сбивчивого контроля. Острые колени впивались в бока Бродяги, он не мог сдержать смешка, когда Майлз сжимал бедра сильнее и продолжал царапать его плечо. – Покажи, как дрочишь, – лезвием прошлось по слуху. В первые пару секунд Моралес понадеялся, что ему послышалось, но, когда он в очередной раз поймал на себе ожидающий взгляд Бродяги и почувствовал, как пальцы внутри замедлились, надежда испарилась вместе с возрастающим смущением.       Ладно, что ж, Майлз мог попробовать. Да, это было неловко, особенно неловкости прибавляло осознание того, кто именно был перед ним – человек, который, скорее всего, мастурбировал также: отчего-то Моралес был уверен в том, что чувствительные места они разделяли на двоих, но мысль пойти на поводу и попробовать сделать это подкралась незаметно и слишком уж быстро. Он перевёл руку с расцарапанного плеча Бродяги на свой член, постарался спокойно выдохнуть, собраться с мыслями и, напрягая ладонь, провести сверху вниз, неуверенно сжимая пальцы. С непривычки думать о том, как двигать рукой, Майлз дрочил медленно, но достаточно быстро адаптировался к происходящему и увеличивал темп, подмечая про себя, что пальцы Бродяги начинали двигаться в такт ему. Это было странно, словно он управлял процессом и направлял Бродягу: от таких мыслей искры, возникшие из-за напряжения в теле и перевозбуждения, засияли ярче прежнего и пару раз точно обожгли Бродягу. Моралес надавливал большим пальцем на головку, массировал её, оттягивал крайнюю плоть, сжимал пальцами член и двигал ладонью так, как привык, слишком ярко ощущая на каждое своё движение отзывающееся движения пальцев Бродяги.       Майлз давно не уделял себе время, да и никогда не практиковал что-то подобное, потому скорая разрядка начала подкрадываться раза в два быстрее обычного, сводя стопы слабой судорогой из-за чрезмерного напряжения ног. Он шумно выдыхал, крепко держал Бродягу за руку и продолжал впиваться коленями в его бока, то прикрывая веки, то распахивая их от нетерпения и предчувствия скорого окончания. – Майлз, я… – начинал Моралес, обращаясь к Бродяге, – я сейчас кончу. – Хорошо, – увеличивал скорость пальцев вместе с Майлзом, беспорядочно проводившим по члену в попытке наконец кончить, его движения пускай и были быстрыми, но настолько лихорадочными и сбивчивыми, что, скорее отгоняли желаемую разрядку.       Оргазм был ярким и быстрым, Моралес не переставал двигать рукой, пока кончал, прикусывал губу, чтобы сдержать вырывающиеся из груди стоны, и чувствовал, как точно свело ноги судорогой. Темноту в глазах развеял собой нависший сверху Бродяга, он вытащил из него пальцы и провёл рукой по запачканному спермой животу, побуждая Майлза вздрогнуть и втянуть его от неожиданных касаний. – Когда ты в последний раз дрочил? – с нескрываемым интересом спрашивал Бродяга, надавливая ему на живот, пока Моралес всё ещё отходил от оргазма и пытался отдышаться. – Ммм, точно не вовремя сбоя в паучьем чутье, – они всё ещё держались за руки, но Майлз ослабил хватку, – ответ будет измеряться в неделях, – Бродяга присвистнул, а Моралес тихо засмеялся, потому что так и не смог вспомнить хотя бы приблизительной даты.       И вновь они встретились взглядом. Сложно было разобрать, чьё сердце билось быстрее, они оба были достаточно громкими для того, чтобы без слов доносить всю подноготную чувств. Бродяга снова поцеловал его, Майлз начинал сбиваться со счёта, который это был раз, да он и вовсе не планировал считать, но знание того, насколько это нравилось Бродяге, будоражило не только голову.       Отстранившись от истерзанных губ, он просунул ладонь под его поясницу, пододвигая к себе, а потом прошёлся ей, вымазанной, по его чувствительному бедру. – Продолжим?       Моралес кивнул прежде, чем вник в вопрос, не желая больше краснеть. Он знал, что отказывать Бродяге больше не в силах. Чувства заполонили собой голову, затуманили разум, чтобы Майлзу стало легче дышать, хотя бы в его объятиях не думая ни о чём.       Моралес прикрыл веки, глубоко вдыхая и ещё раз кивая, выражая полную готовность. Физически он был готов, морально даже больше, но, когда Бродяга начал входить, он перестал быть готовым от слова совсем. Веки распахнулись, губы в немом стоне приоткрылись, пытаясь ухватить побольше воздуха, он был вынужден прикрыть рот ладонью, чтобы не издать болезненного звука, пока другой до хруста сжимал кисть Бродяги. В его представлениях наслаждение от ощущения внутри себя другого человека должно было прийти если не сразу, то через минуту другую, но оно не приходило ни на вторую, ни на третью. Он весь покрылся испариной, тяжело выдыхая и прокусывая щёку изнутри. – Майлз? – Бродяга отстранился, вытащил член, придерживая Моралеса за бедро. – Это тяжелее… чем я думал, – неприятные ощущения отступали, без боли наконец можно было вдохнуть. Майлз пару минут переводил дыхание, расслабляясь, пока Бродяга продолжал наблюдать, дожидаясь от него ответа, неважно положительного или отрицательного, – давай попробуем ещё раз. – Уверен? – уголки его губ приподнялись, Бродягу рвение Моралеса больше смешило, нежели радовало, да и в планах торопиться было некуда, целая вселенная была посвящена только им одним, разве времени могло не хватить? – Я хочу. Да, давай продолжим, – пускай он тараторил, а на лбу всё ещё сияла испарина, глаза Майлза горели, и теперь Бродяга точно не мог сдержать лёгкого смеха, – что-то не так? – смотря на него исподлобья, спрашивал Моралес. – Нет, хорошо, будь по-твоему, – Бродяга снова ухватил его покрепче, – если будет больно, скажешь, – но Майлз, теперь имевший представление, насколько в первый раз это непросто, вовсе не собирался говорить. Казалось, Бродяга прекрасно это понимал, и уже готовился сказать ему нет, заметив хоть малейший отблеск боли в глазах напротив.       Моралес глубоко вдохнул и всеми силами постарался расслабиться, когда Бродяга вошёл в него, а стенки ануса растянулись, обхватывая головку. Ни в какое сравнение с пальцами: они не были настолько же горячими, они не заполняли собой до невозможности дышать, они не были настолько… настолько… Майлз не чувствовал каждую их венку или фаланги, но отчётливо ощущал всё это с членом, его форму и обхват уж точно. В глазах снова темнело, но он перевёл руку с плеча Бродяги на ткань дивана, сжимая его край до боли в пальцах и шумно выдыхая. – Майлз? – ох, этот тон, требующий незамедлительного ответа, вопрос, после которого Бродяга бы остановился, но Моралес хотел попробовать зайти дальше. Ощущения всё ещё были не из приятных, в разы отличались от представлений перед сном, но от того не переставали быть захватывающими, накрывая с головой. Слабая дрожь окутала тело, бёдра содрогались, но он молчал, не решаясь соврать о том, как чувствует себя прямо сейчас, продолжая одной рукой сжимать диван, а другой ладонь Бродяги, пока тот не двигался, давая Майлзу свыкнуться с ощущениями и перевести дух, перед тем как дать ответ. – Давай, – через стиснутые зубы выговорил Моралес, тяжело выдыхая и случайно царапая руку Бродяги. – Давай что? – Ты специально? – с наигранной обидой протянул Майлз, пока Бродяга, нависая над ним, вновь прильнул к вспотевшей шее, то прикусывая, то посасывая кожу. – Если хочешь, чтобы я продолжил, скажи прямо, – он издевался, испытывая терпение Моралеса, чтобы самолично довести его до чёткого ответа, пока Майлз продолжал колебаться, борясь явственным желанием с неприятными ощущениями. – Майлз, войди глубже, – выдали губы прежде, чем он решился с ответом, но вразрез просьбам Бродяга отстранился под недоуменный взгляд Моралеса. – Насколько? – от его шёпота сердце заходилось в страшных ударах, закладывая уши, но именно издевательские вопросы, доводившие до смущения, тянули время, помогая свыкнуться с ощущениями. – Не знаю, – выдыхал Майлз, – но теперь можешь больше, – Бродяга больше не стал его пытать, медленно входя глубже. Моралес инстинктивно всё сильнее вжимался в спинку дивана, умирая от странного, непривычного чувства наполненности, пока Бродяга переводил его руки себе за спину, прижимаясь и бессовестно добивая: – Не убегай, – от его тяжёлого дыхания и сладкого голоса пульс бился в истерике, под грудью трепетало что-то тёплое, обволакивающее тело. Майлз утыкался носом в его плечо, Бродяга двигался неспешно, то входил глубже, то медленно выходил, и это было настолько же крышесносяще и ново, насколько же и сводило с ума: Моралес не мог сдержать срывающих с губ стонов, вперемешку с тяжёлыми выдохами.       Когда темп ускорялся, Майлз жмурился, кусая губы, но тело стремительно привыкало, словно паучьи настройки выкручивались на все сто, побуждая его скорее привыкнуть. И, привыкая и больше не смущаясь шлепков, создаваемых ударами кожи о кожу, через прищуренные веки Моралес обращал взгляд в потолок, невольно цепляясь за набухающие и расширяющиеся фиолетовые сосуды, оплетающие мастерскую, и сердце его в этот чувственный момент вразрез долгожданному удовольствию обливалось кровью, от ужаса которая начинала застывать в жилах. Майлз стихал, чувствовал, как в уголках глаз собирались слёзы, а душа его заныла настолько, что всё то хорошее, что теплело под рёбрами, обернулось колючей тревогой, врезающейся в кости. – Всё хорошо? – спрашивал Бродяга, не упуская то, как Моралес начинал стихать, но Майлз лишь сильнее прижимал его к себе, не давая взглянуть в лицо, прикрывая веки и наслаждаясь крупицами медленно уходившего удовольствия. – Да, пожалуйста, не останавливайся.       Трение кожи о кожу, резкие движения бедер: Моралес расплывался в его руках, царапал спину, пытаясь добраться до ожесточённого сердца, и чувствовал, как снова немели ноги, как подкрадывался оргазм, и искры вспыхивали в окружающем мраке. Он знал, что неоднократно бил Бродягу током, но эти слабые заряды лишь больше опаляли бродяжий дурной нрав, заводя пуще прежнего.       Когда Бродяга потянулся к нему за очередным поцелуем, Майлз, не сдержавшись, простонал прямо в его пухлые губы, изливаясь на живот и намертво вцепляясь в истерзанную кожу пальцами. Бродяга, не сдержав смешка, всё же поцеловал его, впиваясь в обмякшие губы, и кончая следом. От оргазма в глазах темнело, но вспыхивающие искры разгоняли темноту, отгоняя удовлетворение на второй план.

***

– Зачем тебе он? – спрашивал сидевший на диване Бродяга, уложивший стопу на бедро и опирающийся рукой о подлокотник. Моралес не знал, сколько времени провёл здесь, уследить за этим на продолжавшей разрушаться Земле оказалось крайне сложно, потому, почти сразу отойдя от оргазма, напряг Бродягу вернуть геройский костюм. – Он – моя вторая кожа. Ты бы чувствовал себя комфортно без кожи? – пытался застегнуть ткань на шее, но непослушная собачка выскальзывала из пальцев. – Если речь о костюме – да, – в его глазах Майлз отчётливо видел недоверие, смешивающееся с напряжением, словно Бродяга прекрасно понимал, что что-то было не так, ровно так же Моралес чувствовал себя всю прошедшую неделю, даже не представляя, насколько ужасной была причина. – Что-то не так? – Майлз чувствовал слабые отголоски возвращающегося чутья и готовился, сам не представляя, к чему именно. – У меня такое чувство… – осматривал Моралеса с головы до ног, пытаясь разгадать истинную причину волнения, – словно я не поймал тебя. – А меня надо ловить? – уголки губ дрогнули: на лице расползалась слабая, но мягкая улыбка, противостоять которой Майлз не мог. – Напомню, что чтобы затащить тебя сюда – да, пришлось, – Бродяга хмурился, пронзал его взглядом, словно Моралес что-то скрывал от него, пока его не ударило болезненным осознанием.       Всколыхнувшаяся от напряжения память представила ему воспоминание, в котором Майлз уже однажды, но только раз, улыбался ему абсолютно также: когда прощался. Когда ему не хотелось уходить, но он должен был, когда он знал, что они больше никогда не встретятся, и сердце болело, желая вырваться из груди и остаться с Бродягой. – Майлз? – спрашивал Бродяга, зная, что Моралес не мог: у него не было ничего, что позволило бы уйти отсюда.       Но Майлз не мог найти слов для ответа. Он ведь даже не знал, что мог ответить. – Не уходи, – прошептал то ли с отчаянием, то ли с недоверием Бродяга прежде, чем за спиной Моралеса открылся меж пространственный переход и паутина, появившаяся из него: он не понял, чья именно, но знал, что это были друзья – вытянула его из обломков вселенной 42.       Майлз был озадачен. Собственный ток пронзило тело, чтобы вернуть его в ритм. Перед закрытием перехода, почти в самый последний момент уголки его губ дрогнули, и от ужаса, что, если бы эти недолгие моменты вместе с Бродягой не были бы одним единственным разом, Майлз был бы не против остаться там не только ради него, но и ради всех тех невинных жизней, которые были стёрты с лица Земли из-за него же, его пронзило жутким страхом, вытесняющим из лёгких кислород.       Гвен что-то говорила ему, но он не мог разобрать, что именно. Она пыталась достучаться до него, но он не мог справиться с тем, что пережил, и что предстояло пережить в дальнейшим, пока рядом с ними носились пауки. В штабе все были заняты сверх меры, пытаясь хоть чем-то помочь Земле 42, будто бы ещё существовал шанс на её спасение. Гвен сидела напротив, перекрывая собой почти весь обзор, из-за чего приходилось изворачиваться и осматривать мечущихся из стороны в сторону друзей, она трясла Моралеса за плечи, побуждая прийти в себя, но Майлз мог лишь хватать ртом воздух, провозглашая сегодняшнюю дату днём своей геройской смерти, потому что он готов был остаться там, в обломках непонятно чего… остаться там с Бродягой. – Только если бы это не значило уничтожение всего вокруг… – бессвязно шептали губы, когда он пытался оправдать себя.       Если собственное счастье стоило жизней миллионов, то у Человека-паука не было выбора. Если Майлз колебался, если он знал, чего хотела душа, но против чего был здравый смысл и геройский долг, то Человек-паук был непреклонен несмотря ни на что.       Человек-паук сделал бы всё, чтобы спасти невинных людей, а Майлз был слишком слаб, чтобы противостоять собственному долгу и защитить Бродягу. Его разрывало от единственно верного решения сложившегося удушающего обстоятельства, но это решение разрывало сердце.       Отчётливо прозвучавший в голове голос окунул его в реальность, возвращая к обеспокоенной и не отходившей ни на шаг Гвен: — Я вернусь за тобой, Майлз Моралес. И он снова провалился в бездну, потому что это казалось невозможно пережить.