Трава, что поёт

Сколько ладоней крадут удары моего сердца Сколько холодные ждут, когда бы согреться Раскалена лоза. Чуешь, как жжёт внутри? Не открывай глаза, так и смотри, смотри, смотри.

      С самого утра в лесу разливалось какое-то странное беспокойство. Может, и странно думать, будто у леса может быть настроение, но Глеб привык считать для себя так. Лес был для него единственным живым существом, с которым ему было комфортно. С людьми же отношения у него с рождения как-то не задались. Бывает так, что не везёт. Сначала с матерью-алкоголичкой, бог весть как растившей его до трёх лет в деревне под Новосибирском.       Потом чуть лучше вышло с детдомом, куда его всё же забрали по жалобе сердобольной соседки, когда мать в очередной раз где-то загуляла, да и пропала с концами. В детдоме диковатый пацан, названный горе-матерью Глебом, получил некоторую социализацию, научился кое-как существовать в обществе, но вот к людям так и не привык. Смотревшего волчонком и всю дорогу молчавшего мальчишку, пускай и достаточно симпатичного, с большими серыми глазами, глядевшими недоверчиво из-под тёмной чёлки, забирать домой никто не захотел. Так как-то до самого выпуска он ни с кем толком и не общался, отвечая, только если спрашивали. И постоянно старался проводить время поближе к нескольким чахлым деревьям, росшим у чёрного входа в их корпус. Несколько раз он поначалу «сбегал», правда, недалеко, и находили его каждый раз мирно дремлющим в корнях деревьев где-нибудь неподалёку.       Дворник, дядя Федя, на второй такой раз назвал его мудрёным словом «друид» — он на досуге гадал кроссворды и знал много такого. А остальные обходились словами попроще: идиот да дикий. Но Глеб не был идиотом, и даже вполне сносно учился в школе. И к пятнадцати годам уже точно знал, кем хочет быть, когда вырастет. О профессиях «лесник» и «лесничий» ему поведал тот же дядя Федя, когда он, долго собираясь с духом, спросил его однажды, как называется тот, кто живёт и работает в лесу. Должны же быть такие люди.       Мысль о том, чтобы проводить время вдалеке от суеты окружающего его мира и поближе к большому количеству деревьев, всегда казалась Глебу привлекательной. Почему-то именно прижимаясь спиной к шершавой коре древесных стволов он чувствовал себя лучше всего. Спокойнее. Словно обычные мысли отходили на второй план, и тогда он будто слышал внутри себя неторопливый ток сока по капиллярам, тихий скрип древесины да шум ветра в кронах. И от этого на душе становилось тепло. Так, как никогда не было от людей, которые так и старались нарушить тишину дурацкими разговорами и кучей действий, многие из которых, на взгляд Глеба, были совершенно излишними.       Как-то так он и поступил после девятого класса в Лесной Технологический Колледж, уехав для этого аж в близлежащий к областному центру городок Тогучин. Не то чтобы обучение доставляло ему удовольствие, ведь пришлось проводить целые дни в душных аудиториях, а всё время после или за домашкой в шумной общаге, или на подработке, куда он сразу же устроился. Практику проходил при том же тогучинском лесхозе, как и многие его сокурсники. Студенческая жизнь затрагивала его едва-едва, в итоге ограничиваясь парой приятелей, которые успешно скатывали у него общие задания да приставали иногда с вопросами, но развлекаться предпочитали без него. В Тогучине и без того с развлечениями было негусто, зато дышалось не в пример легче, чем в том же Новосибирске.       Глеб заработал репутацию пускай замкнутого и нелюдимого, но неплохого парня. Он и в самом деле не думал и не делал никому ничего плохого. Ну а что постоянно отправлялся на ночь глядя гулять прямиком в лес, там подолгу залипая среди деревьев — те, кто знали его, привыкли, считая чудинкой, заработанной благодаря трудному детству. Обычно не таких как все в глубинке не слишком-то жалуют, но хотя бы с этим Ясеневу повезло — среди его немногочисленного окружения откровенно злых людей не оказалось. Тогда-то к нему и приклеилась кличка, ставшая впоследствии чем-то равносильным имени. Леший. Глебу и самому нравилось, вполне отражая состояние его внутреннего мира. Тот, кто живёт в лесу, является к нему сопричастным. Хозяин леса.       На такое высокое звание он, однако, пока претендовать не мог — ему не принадлежало даже крохотного клочка земли. Да вообще ничего не принадлежало, если не считать комнаты на задворках, где ему выделили жилплощадь после детдома. Кто-то стал бы сдавать, устроившись в общежитие, но Леший просто оставил эти квадратные метры практически пустыми, прожив в них ровно столько, сколько было нужно, чтобы поступить и оформиться в общаге после школы, а потом — устроиться на работу. Подработки ему с грехом пополам хватало на оплату коммуналки и оставалось на еду и самые примитивные бытовые нужды. А большего ему было и не надо, разве что покупать книги приходилось не сразу, а подкопив. Да и держать большую библиотеку ему было просто негде.       Получив заветную бумажку об окончании колледжа по специальности «лесное хозяйство», Глеб Ясенев тут же отправился в областной Лесхоз, для чего пришлось ехать снова в Новосиб, и подал резюме, указав, что готов работать абсолютно в любой точке России в должности «защитника леса». То бишь, лесника. И уже через несколько дней его звонком известили, что он может отправляться назад, в Тогучин, прямиком туда, откуда приехал. Там располагался Тогучинский лесхоз, и раскинулись, прорезаемые реками Иня и Тогучинка, его любимые леса.       Во время обучения на практике он познакомился с лесничим Синицей и некоторыми мастерами, поэтому особо не волновался, когда автобус высадил его на крайней остановке. Идти до конторы было минут двадцать, что в отличную погоду было Лешему только в радость. Игорь Федотович Синица, однако, встретил его без особого восторга — видимо, денёк уже выдался хлопотным. Потёртый стол, на который он опирался своими мощными руками, едва не скрипел. Сложения Федотыч был крепкого.       — Не хотел я тебя туда отправлять, Ясенев. Но и другими кадрами раскидываться не могу. Была у меня надежда, что хотя бы Сидор там справится. Почитай пятнадцать лет у нас проработал. И то… — он вздохнул, потёр вспотевшую лысину и поднял утонувший в его лапище старинный мобильник, вроде даже Nokia: — Семён, зайди. Тут у нас парень новый, его к нам из областного Лесхоза отправили. Заместо Сидора будет в твоей команде.       Про себя Глеб вздохнул. Семён Горностаев был мужик с характером. Мастер над пятью участками, он своих подчинённых, по отзывам, гонял, как сидоровых коз. То ли оттого, то ли от чего ещё люди там надолго не задерживались. Всё это он слышал мельком во время прошлой практики. Но возражать сразу счёл лишним. Как-никак, с мастером ему пересекаться, может, и не так много придётся — больше по лесу шастать, работу работать да отчёты писать. Так что и ничего такого. Попадались ему в жизни разные люди, и он давно приучился: если отвечать скупо и по делу, то рано или поздно от него отставали. А если не помогало — он умел так посмотреть, что вопросов у них обычно не оставалось. Один из его приятелей звал этот взгляд «волчьим».       Пришедший Горностаев почесал заросший густой пегой бородой подбородок и заворчал, буравя начальство недовольным взором:       — А я тебе говорю, Игорь Федотович, что не надо мне туда никого. Зарастает — и нехай с ним зарастает, всё одно там ничего путного. Зверьё — оно везде лазает, а людям там делать нечего. По краю просеку поддерживать — и всё. Баста!       — Что значит нечего?! — взвился Федотыч, так что Глеб с непривычки вздрогнул. — А вот забредёт туда какой грибник — мы его как оттуда доставать будем? А если зараза какая поползёт, или вовсе пожар… нет, как хочешь, а и там человек быть должон. Согласно инструкции.       Так они препирались ещё некоторое время, переходя иногда на русский матерный, когда мастер вспомнил, что в углу кабинета так и мнётся виновник всего спора.       — Вот ты, пацан. Пойдёшь на «гиблый участок»?       — Да ты его не пугай, скажешь уж, гиблый! Придумал тут… — пробасил лесничий.       — Пойду, — пожал плечами Глеб, предположив, что расположен этот «гиблый» участок, видимо, в самой, что называется, жопе леса. Что его более чем устраивало. Подальше от начальства и поближе к… чему поближе, он пока не понял, но планировал выяснить на месте.       — Ну и вот! — подытожил Федотыч, и не терпящим возражений тоном добавил: — А теперь марш работать, а то у меня тут бумаг по горло, ещё вы со своими байками.       Он демонстративно уткнулся в первую попавшуюся под его руку бумагу, не обращая больше внимания на стоящих посреди кабинета и, нашарив стакан, шумно отхлебнул из него давно остывший чай. На этом «приём и распределение» были завершены, и Горностаев, окинув Глеба раздражённым взглядом, вышел, даже не взглянув, двинулся ли за ним новый подчинённый.       — В общем, так. Я считай тебя предупреждал, ты не послушал. Значит, пеняй на себя и жаловаться ко мне не приходи. Зайдёшь к Зинаиде в бухгалтерию, она же у нас и по кадрам, можешь в магаз потом. Через три часа приходи сюда же, с вещами — отвезу тебя на твой участок. Там вполне справная избушка, отдельный транспорт выделить не могу — у самих последняя техника догнивает. От Сидора остался вроде велосипед, но тут не факт, что больше — ты на нём, или он на тебе поедет. Если в лесники подался — должен на местности ориентироваться уметь. Карта есть?       Глеб молча продемонстрировал извлечённую из рюкзака сложенную гармошкой подробную распечатку всего лесничества крупным масштабом. Карты были ещё генштабовские, но с тех пор мало что поменялось, и он рассчитывал дополнить их своими отметками, а со временем и так будет знать здесь каждую кочку. На это Горностаев только кивнул с начавшим прорисовываться уважением.       — Это ты правильно делаешь. Нынче навигация, конечно, спутниковая, но есть такие места… где лучше карту иметь. И компас.       Глеб покрутил в кармане означенный предмет, но демонстрировать не стал. На самом деле у него были загружены на телефон офлайн-карты местности во всех форматах, которые только удалось достать. Но и старые дедовские методы никогда не были лишними. О том, есть ли в той самой избушке электричество — это вряд ли, а хотя бы бензиновый генератор или даже солнечная батарея, оставалось только догадываться.       О благах цивилизации Леший не сильно жалел. Он предпочитал интернету и телевидению книги, которыми и был больше, чем наполовину, забит его объёмистый рюкзак. Среди них были помимо Булгакова, Азимова, Фрая и пособия по ботанике, и справочник насекомых-вредителей, и учебные методички по посеву разнообразных растений, которые он наксерил в колледже. Если бы не крайне ограниченные средства и желание как можно скорее оказаться подальше от города, Глеб бы подумал о том, чтобы отучиться на вышку уже в Новосибе и стать лесничим, как Федотыч, самому. Но это предполагало, помимо прочего, и уйму общения и решения разных проблем, налаживание коммуникаций, что шло в ущерб контакту с, собственно, природой. Что для него было хотя и возможно, но нежелательно. А поглядев на товарища Синицу, по-видимому, не так часто вылезавшего из кабинета, только утвердился в правильности своего решения.       Дальше Ясенев оказался в одноэтажном строении, где в оклеенной пожелтевшими обоями комнатке восседала за столом та самая «бухгалтер по кадрам», представившаяся Зинаидой Павловной — неопределенного возраста полная женщина оглядела его, приняла документы и принялась что-то щёлкать на допотопном компьютере с подслеповатым монитором, больше похожим на телевизор марки Восход. А после для надёжности переписала все его данные в пухлый журнал, оформила запись в трудовую книжку и, подышав на печать, сделала синий бледный оттиск. С этого момента Глеб мог официально считать себя принятым на работу. И даже выдала аванс. Где располагался ближайший Магнит, он знал и сам, благо в Тогучине ориентировался отлично. Докупив минимальный запас продуктов, он с трудом застегнул рюкзак, решив в честь трудоустройства шикануть и купить ещё пачку-другую сухарей с изюмом. На месте оказался даже раньше, но мастер уже курил, прислонившись к пыльному крылу болотно-зелёной нивы.       На предложенную пачку сигарет Глеб мотнул головой отрицательно.       — Это ты молодец, — покивал Семён, — хвалю. Вот гляжу на тебя, и не пойму — молодой парень, говоришь, с Новосиба. Нахера тебе в наши ебеня? Ты чо, крупно накосячил и думаешь здесь спрятаться? Или как? Лучше сейчас скажи, чтоб не подставлять Федотыча и всё наше хозяйство. Если что — попробуем решить, коли ты у нас взаправду работать хочешь на совесть. Есть завязки.       На это Глеб хотел было снова отделаться отрицательным жестом, но Семён придвинулся ближе, глядя с недоверчивым прищуром, и он понял, что придётся объяснять. Словами, как он не сильно любил и умел. Потому что ему с этим человеком работать, если всё будет нормально, ещё долгие годы. Он выдохнул, скинув с плеч порядком доставший рюкзак, и развёл руки, показывая, что скрытых намерений у него нет.       — Я… уже знаете, детдомовский. Нет у меня никого нигде. Не люблю я это… с людьми. Зато лес люблю. И хочу жить в лесу и, как смогу, приносить ему пользу. Буду благодарен за всё, чему научите. Как-то так.       — Ла-а-адно, — протянул Горностаев, — пока примем такую версию. Участок тебе достался непростой. Ну да сам поймёшь, как поживёшь тут недельку. Давай свою карту, нарисую откуда докуда. Следующую неделю тебе на знакомство с местностью. Всё, как учили, пиши в отчёт. Я буду к тебе заезжать, скажем… раз в три дня. Нужно — буду подбрасывать до магазина и назад. Там есть старое радио, ещё на батарейках, и генератор, если не полетел. Связь — когда ветер в нужную сторону дует, можно поймать за избушкой, смс-ку отстучать, иногда даже позвонить. Пиши мой номер, и Федотыча на всякий.       Телефон у Глеба был не сильно новее, чем у того же лесничего, хотя и значился смартфоном. Зато батарея заряд держала исправно подолгу. Ну потому, что звонить ему было особо и некому, но для экстренной связи и учебных дел он его всё же держал.       После они погрузились в ниву, которая быстро съехала с дороги и запрыгала по ухабам. Глеб примостился в обнимку со своим рюкзаком и не заметил, как сморило… Разбудила его особенно глубокая колдобина, в которую колёса нивы провалились, размешивая чёрную торфяную воду — путь лежал через широкую болотину. Порычав мотором, хвала отечественному автопрому, машина всё же выбралась на заросшую дорогу и вскоре остановилась возле избушки, прятавшейся между деревьями.       — Вот, — хозяйским жестом обвёл местность Горностаев, когда Глеб вывалился, чувствуя лёгкую дурноту то ли от сна не вовремя, то ли от качки и тряски. — Вот те ключ. Может, сюда и не забирается никто почти, но на всякий случай, закрывай, если надолго уходишь.       На двери, обитой драным дерматином, висел ржавый амбарный замок. Горностаев, следовавший за Глебом, с самых первых минут, как они выгрузились, излучал нервозность. Ясенев в своей манере отметил, что он пахнет едва ли не страхом. Какой именно у страха запах — Глеб бы ответить затруднился, но для него было проще всего определять эмоции людей вот так — как запахи. Вот и теперь, пока новый лесник возился с заржавевшим замком, мастер всё поглядывал по сторонам в начавших сгущаться сумерках.       — Ты это, аккуратней тут. Эвон там — тропинка до ручья, идти метров двести, вода — питьевая. Лучше, конечно, кипятить, но ребята и так пили. Дрова вроде оставались, за избой сложены. Тут не то чтоб хоромы, потеряться негде, быстро разберёшься. Сегодня чтобы с генератором не возиться — свечки есть в сенях. Фонарик-то…       К этому моменту Глеб задолбался пытаться нашарить в свалившейся разом синей темноте замочную скважину и как раз достал из кармана стоящего в ногах рюкзака новенький подаренный ему одногруппниками на прошлый день рождения фонарик. Как, и главное, зачем, они узнавали про его день рождения, Глеб не понял, но был благодарен.       — Вот и ладушки. Поеду я. Через два дня приеду. Ну давай, Глеб… — он неожиданно хлопнул по плечу, так что наконец справившийся с замком Ясенев даже охнул. — Мне ещё назад добираться, темнеет. И это… не удивляйся, Сидор, ну который до тебя тут работал, любил всякую штуку из дерева вырезать. Так и остались тут его… художества. И в избе, и в лесу попадаются.       Не успел Глеб обернуться, чтобы всё же спросить, почему уволился этот самый Сидор, как зарычал мотор, и Горностаев ударил по газам, лихо разворачиваясь, ломая подлесок. Шум раздавался ещё с минуту, после чего смолк, как отрезало. Неодобрительно покачав головой, Ясенев толкнул скрипнувшую дверь и прошёл внутрь, подсвечивая фонариком.

***

      Когда удалось зажечь пару стоявших на грубом сколоченном из досок столе свечей, торчащих из заляпанной воском банки, Глеб оглядел своё жилище. И теперь уже у него пробежали мурашки по холке. Изо всех углов на него «пялились» изогнутые, какие-то ломаные чудища. Дыхание спёрло в горле, но потом он выдохнул, ругая про себя начальника, который не потрудился предупредить, что именно за «художества» оставил после себя некий Сидор. Пообещав себе поутру вынести всю эту коллекцию отполированных коряг с вырезанными на них тут и там когтистыми лапами и раззявленными пастями, полными острых зубов, с незрячими глазами-бельмами, он не мог не признать, что фантазия у резчика была богатая. Вот только рождала отчего-то сплошь чудовищ. И если такие же стоят и в лесу, нужно быть осторожнее, чтобы в комплект к своей мизантропии не приобрести ещё и заикание.       Кое-как разобрав рюкзак и убедившись, что за избушкой действительно есть некоторый запас дров, Глеб решил протопить печурку, у которой даже имелись съемные железные кольца, чтобы готовить на огне. Закопчённый чайник обнаружился тут же. Оставалось сходить до ручья, пока окончательно не стемнело, и была надежда даже поужинать вполне себе по-королевски, заварив вредный, но такой вкусный дошик с тушёнкой и выпить чаю, распечатав пакет с сухарями. Чем он и занялся, даже мурлыкая себе под нос откуда-то вспомнившуюся песенку.       Огонь прогрел избушку, так что можно было скинуть рубашку, оставаясь в одной выцветшей футболке — конец июня выдался дождливый, но пару дней было сухо, и можно особо не топить. В углу за занавеской обнаружилась железная кровать, на которой громоздился целый ворох матрасов и одеял. Их требовалось просушить — постель отдавала плесенью, и Глеб поздравил себя с тем, что не пожалел денег на вполне приличный спальник. Впереди оставалось целых два летних месяца на то, чтобы наладить здесь быт — разобрать и высушить вещи, натаскать того, что не хватало, после того как получит первую зарплату, само собой. И самое главное — изучить ту часть леса, которую он наконец-то мог назвать «своей». Ведь если за что-то несёшь ответственность, оно же становится «твоим», хотя бы отчасти, верно?       После ужина и чая с сухарями настроение само собой поползло вверх, и Глеб вышел из избушки, чтобы, во-первых, поглядеть на звёзды, а во-вторых — послушать, чем и как дышит вокруг ночь. Ну и поссать на ночь было тоже не лишним, чтобы не выползать из тёплого спальника ни свет ни заря. Просыпался он обычно рано, привык за время учёбы, но и потом не стал особо расслабляться, зная, что жить придётся большей частью «по солнышку», то есть, вставать с рассветом, чтобы застать как можно больше световой день.       Фонарик остался в избе, но позади светились окошки, и от этого было только уютнее. Повернувшись к ним спиной, Глеб сделал несколько шагов и вдохнул полной грудью — запахи ночного леса являлись для него чем-то особенным. Прохладный воздух был словно бы густым, промывая, как вода, не только лёгкие, но и голову, оставляя в мыслях полную пустоту. Оставалось и ещё одно дело, которое нужно было бы сделать сразу, как прибыл, но сначала рядом тёрся мастер, а потом хозяйственные дела сбили с толку. Леший не считал себя верующим во что-либо — к христианству его в детдоме не приучали, а о других религиях он и подавно особо ничего не знал, хотя и интересовался в подростковом возрасте славянской и прочей мифологией. Но каждый раз, оказываясь в новом месте, старался с этим местом «познакомиться». Как и с людьми, делать это нужно было вежливо. Он ни разу не видел, чтобы так делал кто-то ещё, поэтому привык считать личной придурью, и не требовал от себя рациональных объяснений. Просто — он так делает. Поэтому, не торопясь, поклонился на все четыре стороны, чувствуя на себе настороженное, но вроде незлое внимание из шумящей листьями мглы.       — Здравствуй. Меня зовут Лешим. Я пришёл, чтобы здесь жить.