первая помощь при интоксикации

Красное масляное солнце катится за горизонт, тени чернеют, деревья тянут тощие ветки в небо. Вокруг ни души, только пару раз в час слышно, как по шоссе проезжает очередная тачка. Вода в озере холодная, грязная, мутная, полная ряски и лягушачьей икры, зато песок относительно чистый, без осколков стекла и без мусора. Сумки приятно звенят. Несколько бутылок «Архангельской», три бутылки «Барристера» и бесчисленное количество пива: от сладкой химозы типа «Эссы» до «трушного» разливного нефильтрованного. У Ромы в кисете ещё осталось несколько самокруток (совершенно разного наполнения, не обо всех составляющих знает даже сам Рома), значит, вечер обещает быть томным. — Блять, мясо тащи, мне не пятнадцать лет, чтобы на голодный желудок бухать! — У, слабак! — Глеб довольно улыбается, вытаскивая из багажника автохолодильник, — может, тебе ещё и вилку дать, ёбаный рот? — Туда, — усмехается Даня, расстилая на песке здоровенную простыню в мелкий-мелкий розовый цветочек, — блять, хули она такая грязная? Вы ебались на ней или что? — Дань, ты за кого нас держишь? Как бы мы без тебя ебались по-твоему? — скалится Саша, на ходу завязывая неприлично длинные для пацана волосы, — а в барристере сколько градусов? Сорок или сорок пять? — Ну… Сорок пять вроде. А нахуй тебе? — Рома разминает затёкшую шею. — Сорок не хочу, — он рыщет по рюкзаку в поисках открывашки или штопора, — я трезвым в ваши рожи поганые смотреть не собираюсь! Рома с глебом ставят мангал и тщетно пытаются найти в бесконечных сумках, пакетах и рюкзаках жидкость для розжига. Приходится пожертвовать на угли часть водки. Даня усаживается около мангала, достаёт из кармана шорт пачку сигарет и закуривает. Окидывает взглядом силуэты парней, откидывается на спину и улыбается, укладывая голову на сложенные руки. В отливающий рыжим затылок дует холодный ветер, постепенно темнеет, но это не мешает Мише полезть в воду. Он пытается затянуть за собой Сашу. — Да тепло, тепло! Че ты как баба? Пошли прыгнем? — Не-не-не, иди нахуй, — Саша делает глоток «Эссы» из горлышка бутылки и заходит в воду по щиколотку, но тут же выпрыгивает обратно, — Уёбок! Холодно! — он наклоняется, хватает горсть мокрого глинистого песка и швыряет в сторону Миши, но, увы, промахивается. Рома подсаживается к Дане осторожно и молча протягивает самокрутку. Даня мотает головой. Вообще-то косячок хочется, но он чувствует, что расслабляться рано. Не сердцем, значит, задницей. Пакет для мусора стремительно наполняется фантиками от конфет, окурками, пивными бутылками. Миша с Сашей, закончив эпичную битву грязью и тиной, жмут друг другу руки. — Я уважаю твою… Твою борьбу. Со мной. Безуспешную, но хорошую, — задирает нос Миша. В него прилетает смятый пластиковый стаканчик и осуждающее, но веселое «пидор!». Из колонки играет «Лимфома» Саши Скула, глаза сами слипаются. Выходит из «комы» Даня только тогда, когда по пляжу начинает тянуть гарью. — Сука! Мясо! Мясо получается сырым с одной стороны и обугленным с другой. — Бля, пацаны, простите, я долбоёб. — Да не парься, мы это всегда знали, — успокаивает его Миша, — кетчупом зальём. Глеб открывает вторую бутылку водки, разливает её по пластиковым стаканчикам и в авторской пропорции разводит с апельсиновым соком. И уже под «отвёртку» горелое мясо заходит куда лучше. Саша оживлённо рассказывает какую-то стрёмную историю из детства, кажется, что-то про отца или даже про то, как этот самый отец ушёл. Даню снова вырубает. Он заворачивается в край простыни, укладывает голову на икеевскую синюю сумку и засыпает. Понимает, что пацаны не станут будить или учинять беспредел. Максимум — хуй на лбу нарисуют или сфоткают на телефон под уродливым ракурсом. Когда он открывает глаза, небо уже совсем тёмное. Над ним нависает Глеб, и рожа у него перекошена каким-то животным ужасом. — Вставай, еблан! Не учебная тревога нахуй! — дышит он тяжело, как собака, высунув язык. — Чё случилось? — сонно мямлит Даня, кое-как принимая сидячее положение. — Саня белку словил и с ножом куда-то съебался. Даня встаёт, отряхивает задницу и ноги, вертит лохматой головой, и только потом до него доходит смысл сказанных слов. Сердце начинает стучать в голове. «У Сани белка» — это хуже, чем ядерная война. «У Сани белка» значит, что сейчас надо бросить все. Потому что счёт идёт на минуты, если не на секунды. «У Сани белка» всегда заканчивается одинаково — Саню находят в какой-нибудь канаве, бледного, зарёванного, полуживого, кормят активированным углём и укладывают спать. Даня молится всем богам, включая языческих, чтобы этот раз закончился так же. Он включает фонарик на телефоне и бежит босиком по холодной влажной земле, не замечая ни боли в ногах, ни одышки, оглядываясь каждую секунду. — Саша, ёб твою мать! Санёк! Саша находится на другом берегу озера, в двадцати минутах ходьбы. Он сидит на крыше низенького заброшенного сарая, свесив тощие ноги, приставив к руке нож и даже не плачет, больше скулит. Не так, как на баттле — жалостливо, долго, хрипло. — Сука, не подходи! Не подходи или прыгну! — его крупно трясёт, он продолжает ковырять ножом в левой руке. Мокрые волосы налипли на красное расцарапанное лицо. Даня делает несколько осторожных шагов вперёд, пока не подходит вплотную. Сразу очень хочется наорать, если не ударить, но этого делать нельзя категорически — он хорошо выучил этот урок. — Прыгай! — он хватает Сашу за свисающую лодыжку и тянет вниз, — прыгай, говорю! — Блять, не трогай меня! Не трогай меня! — он соскальзывает со ржавой крыши, путается в собственных длиннющих ногах и падает в траву лицом, но быстро переворачивается на бок. Нож продолжает сжимать в дрожащей правой руке. По левой течёт тонкая струйка крови, — не смей меня трогать, понял? Я вас всех ненавижу, суки, я ж знаю, что вы… вы! Блять, отойди, пидор! — по лицу с новой силой начинают течь слёзы. Даня присаживается рядом на корточки, хватает чужое запястье и дёргает на себя. Крови постепенно становится всё больше. Приходится стащить с себя футболку, скомкать и прижать к ране. — Вы ж все хотите на самом деле, чтоб я сдох, нахуй ты это делаешь? — продолжает реветь Саша, дёргаясь, — мне больно, блять, я хочу всю эту хуйню закончить. Дань, мне, сука, больно! По губам течёт слюна и, кажется, даже пена. Даня, ёжась от холода, пытается перевернуть чужую тушу обратно на живот. — Сейчас будет полегче, Сашка. Вот, вот так. Давай. Сейчас поблюём и пойдём к пацанам, да? Порядок. Сашу продолжает дёргать, как в припадке. Он бьётся об землю головой, отчаянно стучит по ней кулаком, жадно хватая ртом прохладный воздух. Наконец, Даня укладывает белобрысую голову на голые коленки, смачивает слюной два коротких пальца правой руки и вставляет в чужой приоткрытый рот, пытается коснуться мягкого нёба. Долго стараться не приходится — Сашу выворачивает. Он продолжает сотрясаться в беззвучных рыданиях, слегка задыхаясь, будто давясь воздухом. Наконец, его попускает. Он осторожно, явно с болью, но всё же поворачивается на Даню и заглядывает ему в лицо виновато. Даня улыбается. Он так счастлив одному, сука, факту, что Саша сейчас с ним, живой и относительно невредимый. — Вот молодцом, Саш, — шмыгает он носом, — вставай, уёбок, мне ещё до тачки тебя тащить.