До Двойного Чёрного, конечно, не дотягиваете.

Бывшим врагам нужно было многое обсудить. Во-первых, на это делает упор Агенство, а во-вторых... Ну, Накаджима действительно не понимал, с чего бы Фицджеральду так охотно соглашаться на предложение детектива о встрече на нейтральной территории. Понятное дело, что коллеги Ацуши методом коллективного обсуждения единогласно выбрали именно его для такой важной миссии. Апеллируя тем, что его взаимоотношения с американцем можно охарактеризовать фразой Дазая, мол, до Двойного Чёрного, конечно, не дотягиваете, но ради взаимной выгоды сойдёте. Что их взаимоотношения, пройдя стадию заклятых врагов, стали куда более спокойными и взвешенными. Даже плодотворными для обеих сторон. И никто другой, разумеется кроме Накаджимы, не сможет найти с Фрэнсисом общий язык. Но встреча, честно сказать, не складывается. Весь их диалог пропитан обоюдной иронией и язвительностью, да ещё и жара эта на улице стоит... Благо, уже понемногу вечерело. Солнце обещало скоро уйти за горизонт. Можно спокойно выдохнуть и точно так же, уже спокойно, продолжить разговор. Главное, чтобы смысл у этого разговора был ощутимым. И исход плодотворным, конечно же. А то усилий столько, как минимум со стороны Накаджимы. Даже папку с документами из рук американца выхватил, чтобы использовать её вместо веера. В ответ услышал только что-то колкое о том, что коты действительно жару не переносят. Тигр, вмиг пониженный до ранга кота, хотел что-то едкое в ответ высказать, но его отвлёк плач маленького ребёнка. Пока он глупо озирался по сторонам, Фрэнсис среагировал гораздо быстрее. Видимо, пекло расплавило мозги только детективу. Фицджеральд тут же поднялся со скамьи. Пару шагов сделал в сторону упавшей маленькой девочки, поднял её на руки и благополучно передал родителям, неловко (он так умеет?) улыбаясь на слова благодарности. А малютка, к слову, только завидев на горизонте Фрэнсиса сразу же перестала плакать. Только похлопала растерянно глазками, вероятно, впервые в жизни видя кого-то, кто разительно отличается внешне от типичного жителя Японии. Ацуши на представшую перед ним картину оставалось только хмыкнуть. И всё же, свёл брови к переносице он как-то слишком нарочито. В этот момент Фицджеральд показался ему слишком эмпатичным. Тот деловито развернулся на носках и с максимально горделивым выражением лица вернулся к Накаджиме. И Ацуши, кстати, перемену эту в лице американца уловил слишком явно. Это не ощущалось так, будто он хотел кого-то впечатлить. Он явно не ищет чужого восхищения, да и повод для этого заурядный. Эта горделивость явно была маской, как-то очень плохо скрывающей простую человеческую радость. Ацуши немалое количество раз думал о том, что у каждого человека есть что-то сродни отдельной личности для социума. Он не был уверен, что дал правильное, точное название этому определению. Зато он хорошо понимал его смысл наглядно, благодаря тому же многоликому Дазаю. Как бы это странно не звучало, но с Фицджеральда эту маску хотелось снять. Не резко, постепенно. Медленно, но верно, аккуратными шагами подступиться и не спугнуть. Увидеть того настоящим. И что-то подсказывало ему, что в этот момент он увидел крохотную частичку того, что из себя на самом деле представлял Фрэнсис. И то, что предстало перед ним на этот короткий миг – слишком сильно греет душу. Ацуши беззаботно закинул руку на спинку скамьи (с другой стороны от Фицджеральда, а то подумает ненароком, что его обнять хотят) и запрокинул голову назад, подаваясь лёгкому порыву ветра, который слабо растреплет волосы и придаст свежести. — Приятно смотреть. Вас, оказывается, дети любят. — Голову повернул в бок, расслабленно заглядывая в глаза напротив. Фицджеральд удивлённо хмыкнул, встретившись со взглядом Накаджимы. От того так и сквозило спокойствием. Лицо не казалось нехарактерно-расслабленным для нахождения в обществе его некогда врага. Оно именно таким и было. В лучах закатного солнца его глаза выглядели ещё более золотистыми, даже отдавая насыщенным медовым оттенком. Американцу бы впору себя за это сравнение по лицу треснуть, до того оно ощущалось в его голове неуместным. А ещё волосы Ацуши казались мягкими, когда совсем слегка поднявшийся ветер скользнул по ним. Только руку вперёд протянуть и запустить пальцы в пряди, удостовериться. — А тебе кажется, что дети меня бояться должны? — На его губах заиграла лукавая улыбка. Поддразнивающая, побуждающая на то, чтобы Ацуши ответил на вопрос что-то эдакое, в своём духе. Чтобы он хоть немного разговорился. Накаджима невольно улыбнулся. Возможно, от того, что Фрэнсис разговаривал с ним непривычно-мягким тоном. А может от заданного им же вопроса. Он и сам не понял, в какой момент перестал ощущать тревогу в присутствии американца. Во всяком случае, можно оправдать это тем, что они и вправду многим связаны. — Не знаю. — Брови к переносице свёл, всматриваясь в лицо своего собеседника чуть внимательнее. Изучая так ненавязчиво, что и вопросов не возникает. — Будь я ребёнком... Наверное, не боялся бы. Фрэнсис никак не поменялся в лице. Разве что посмотрел на Накаджиму с чуть большим интересом. И слабо, будто бы боясь спугнуть, пододвинулся ближе. – Даже зная, какой я человек? – Говорит вкрадчиво и тихо, с осторожностью. Ацуши на этот прямой вопрос в лоб чуть щурится. Взгляд не отводит, всматривается всё так же внимательно. Происходит лишь секундная заминка, прежде чем он решается ответить. Над ответом не думает, скорее только размышляет о том, какие именно слова подобрать. — Сейчас же я не боюсь. Даже зная, какой вы. Всё равно не боюсь. — Его слова не кажутся особенно вымеренными и аккуратными. Зато ощущаются они очень честно. Фицджеральд пару секунд молчит, затаив дыхание. Затем взгляд отводит и, как сам Ацуши ранее, запрокидывает голову назад, прикрывает глаза и смеётся. По-своему грубовато, с хрипотцой. Но до безумия приятно слуху и искренне.