Как умер Александр Сергеевич Пушкин?

Александр Сергеевич, одетый в изящный сюртук, стоял на набережной, опираясь на перила. Его задумчивый взгляд смотрел далеко за горизонт, а ветер слегка покачивал... Ершики, которые заменяли ему бакенбарды. Мягкий шорох, будто шёпот, раздавался всякий раз, когда ветер ласково касался их белоснежных щетинок

Немного в стороне от него остановился Михаил Юрьевич. В отличие от Пушкина, его облик был более суров: глаза пронизывали насквозь, а складки его сюртука говорили о беспокойстве. Он был младше, но будто он уже многое познал в жизни

– Вы всё думаете о вечности, Александр Сергеевич?

Спросил Лермонтов, не поднимая взгляда

Пушкин обернулся

– А что есть вечность, мой друг, если не миг, в который мы дышим?

Ответил он, слегка склонив голову, так, что ершики грациозно зашуршали

Михаил Юрьевич невольно улыбнулся. Этот звук был не менее поэтичен, чем строки великого поэта

– Я смотрю на вас, Александр, и думаю: может ли человек с такими... Хм... особенностями быть источником вдохновения для целого поколения?

Пушкин, казалось, нисколько не смутился. Он махнул рукой, будто отгоняя шутку

– Ершики, дорогой мой Михаил, не просто аксессуар. Это символ: очищение и порядок, даже в хаосе мыслей

Лермонтов рассмеялся, но в его смехе звучала горечь

– А ваша душа, Александр Сергеевич, не нуждается ли она в очищении?

Пушкин подошёл ближе, ветер снова всколыхнул манящие бакенбарды, и теперь шорох был почти музыкальным

– Возможно, Михаил

Они стояли так рядом, их силуэты сливались с вечерними тенями. Лермонтов вдруг почувствовал, как эта шутливая деталь – ершики – перестала быть нелепостью. Она стала чем-то иным: напоминанием о том, что великие люди могут позволить себе быть странными

Их взгляды встретились – два поэта, два мира, объединённые общей страстью к словам…

…

Ночь спустилась на Петербург, и туман укутал дома. Михаил Юрьевич сидел у себя в комнате, окруженный книгами и бумагами, но взгляд его был прикован к окну. За стеклом не было ничего, кроме мрака и фонарей, но перед его мысленным взором стояли белоснежные ершики Те самые, что колыхались на ветру, когда Пушкин склонял голову. Те самые, что слегка касались его щёк, когда он говорил. Лермонтов невольно вспоминал этот звук - шуршание, наполнявшее тишину так, как стихи наполняют сердце Он схватил перо, словно в порыве вдохновения, начал писать. Каждое слово рождалось легко, будто ершики сами нашёптывали строки

«Белоснежный шёпот мимолётный,

Трепет щетинок в дыхании ветра.

О, ершики, не дары природные,

Но души поэта светлое зеркало»

Он бросил перо и, не задумываясь, перечитал. Слова, пропитанные странной нежностью, казались откровением. Михаил почувствовал, как его сердце сжалось. Он влюбился. Не в человека - в образ, в символ, в шорох, что сопровождал Пушкина повсюду. В Ершики… На следующий день Лермонтов решился. Он отправился к Александру Сергеевичу. Пушкин встретил его в библиотеке, где солнечные лучи пробивались через тяжёлые занавеси, освещая книги. И, конечно, те самые ершики. Сегодня они выглядели особенно изящно

– Михаил, друг мой

Сказал Пушкин, оборачиваясь,

– Вы выглядите так, будто носите в душе тайну

– Александр Сергеевич

Начал Лермонтов, чувствуя, как голос дрожит,

– Я должен сказать вам… Я влюблён

Пушкин поднял бровь и улыбнулся

– В кого же, Михаил?

Лермонтов вздохнул, чувствуя, как слова рвутся наружу

– В ваши ершики, Александр Сергеевич

Тишина повисла в комнате. Пушкин внимательно смотрел на Лермонтова, а затем снова провёл рукой по своим ершикам, словно оберегая их.

– Михаил

Сказал он мягко

– Я ценю вашу искренность, но я должен признаться: я уже люблю

– Кого?

Вырвалось у Лермонтова, его голос дрожал от печали и страха

– Их

Ответил Пушкин, нежно улыбаясь и склонив голову к своему левому ершику,

– Они – моя муза. Они всегда со мной, вдохновляют меня, шепчут мне о строках, которых ещё не знает свет

Лермонтов почувствовал, как его сердце разбивается. Он хотел сказать что-то ещё, но не смог. Он просто смотрел, как Пушкин с нежностью касался своих ершиков. Его пальцы медленно, с явным удовольствием, ласкали белоснежные щетинки его левого ершика. И он понял, что никогда не сможет соперничать с этой любовью. Он никогда не сможет потрогать ершики Пушкина Лермонтов сделал неловкий шаг назад. Его сердце сжималось от разбитых чувств: Он завидовал Пушкину, он жаждал быть на его месте. Он хотел прикоснуться к ним, почувствовать их под своими пальцами Наполненным злостью и обидой Лермонтов, вернувшись домой, он сел за стол и снова начал писать о бесконечной любви к ершикам, чтобы заглушить боль в глубине души.

«Любить их я мог бы до скончания века,

Но ершики его уже в плену другой любви.

Они поют ему, они шепчут с ним,

И я, увы, лишь тень в этом танце щетинок»

Лермонтов вспоминал, как Пушкин нежно и страстно прикасался к своим ершикам. Как их белоснежные щетинки скользили по пальцам, как сам Пушкин погружался в эту любовь. Михаил знал, что это неправильно - завидовать. Но ничего не мог с собой поделать.

И вот он стоял у дверей дома Пушкина. Свет из окна кабинета падал на улицу, и Лермонтов мог видеть, как тень Пушкина склонилась над столом. Он что-то бормотал, а его рука, как всегда, ласкала ершики

Лермонтов вошёл, его шаги были тихими, словно у призрака

– Александр Сергеевич

Произнёс он, и Пушкин обернулся

– Михаил! Вы всё ещё не оставили своих странных чувств?

– Нет

Твёрдо сказал Лермонтов

– Я не могу, Александр Сергеевич…

Пушкин встал, сложив руки на груди, его ершики чуть дрогнули на свету, будто шепча: "Он не достоин нас"

– Михаил, ваши чувства нелепы. Они не могут быть сильнее моей любви к ним. Посмотрите!

Он нежно коснулся щетинок

– Они мои. Они вдохновляют меня. Вы никогда…

Но он не успел договорить. Вспышка зависти и любви вспыхнула в Лермонтове, как пламя. Его рука метнулась, и тонкий клинок скользнул к горлу Пушкина… Пушкин рухнул на пол. Михаил Юрьевич опустился на колени перед его телом и протянул дрожащие руки к ершикам Вот так и умер Александр Сергеевич Пушкин

– Теперь вы мои, моя прелесть

Он взял их, осторожно, как самый драгоценный трофей. Эти нежные ершики теперь принадлежали только ему Но, вернувшись домой, Лермонтов понял, что это была ошибка. Ершики не шептали ему стихов, не трепетали в его руках, как это было с Пушкиным. Они были мертвы, как и их хозяин.