Тише, Джинко.

      Руки скользят по чужому телу. Плети расёмона связывают его, не давая возможности улизнуть из лап такого чудовища. Дьявола. Напарника.       Рюноскэ.       Расёмон жалит, словно тысячу мелких иголок впивается в Накаджиму, как только эта тьма касается его белоснежной кожи. Боль пронизывает тело до звона в ушах, но при этом дарит какое-то извращенное удовольствие.        Акутагава проходится по местам, где секунду назад он нанес увечья. Тигриная регенерация уже почти всё залечила, но он всё равно оставляет еле ощущаемые поцелуи, словно стараясь заглагить свою вину. Это сводит с ума. От нетерпения, жажды, желания — всё давит тяжелым грузом, оседая где-то внизу. Тем не менее, Рюноскэ никуда не торопится, лишь больше оттягивая момент. Дышать становится тяжело, и из уст вылетает первый стон. Слишком громко для безлюдной ночной улицы где-то в подворотне.       — Тише, Джинко. — лишь отрезает Рюноскэ, закрывая рот Ацуши одной из черных лент.       В ответ лишь приглушенное мычание.       Взгляд падает на шею. До боли хрупкую, с выступающими ключицами. Он отставляет на ней поцелуи, затем засосы, покрывая багряными пятнами всё пространство, не оставляя на парне ни единого миллиметра, не удостоенного его внимания. Ацуши может только глухо скулить, дергаться в оковах в бесполезных попытках выбраться или взять ситуацию под свой контроль. Акутагаве это нравится. Даже больше, чем Ацуши может себе представить. Опьяняющее, ни с чем несравнимое чувство окутывает разум. Хорошо.       Он спускается ниже. Быстрым движением развязывает галстук, а затем расстёгивает пуговицы на рубашке, и глазам открывается совершенно другой вид. Даже лучше, чем мог себе представить. Худое, подтянутое тело, при этом выглядящее так, словно создано из самого хрупкого хрусталя, что только есть на свете. Кажется, будто одно невольное движение, и эта красота рухнет.       Акутагава аккуратно проводит по соскам, оглаживая оголенную грудь, вновь покрывая всё пространство поцелуями. Спускается ниже, чувствует возбуждение парня. Оглаживает бедра, шепча что-то неясное и оттягивая момент до последнего.       Ацуши делает толчок навстречу движениям, старается хоть как-то унять ноющее чувство, что скопилось во всём теле. В голове пустота. Каждое касание, поцелуй, отдается волной наслаждения, неясным мычанием и мелкими каплями слез в уголках глаз.       — Я тебя не понимаю, Джинко, — издевается над Ацуши Рюноскэ и убирает Расёмон, который закрывал Накаджиме рот. — Ну же, скажи что-нибудь.       — Быстрее… — немного восстановив дыхание, всё же отвечает парень.       — Что «быстрее»? — продолжает насмешки.       — Войди уже в меня… — на щеках проступает еще больший румянец, — П-прошу…       Ухмылка мелькает на лице Рюноскэ, и он одаривает Ацуши легким поцелуем, снова избавляя его от способности говорить.       Он вновь спускается ниже. Брюки вместе с нижним бельем быстро слетают с тела, оставляя Ацуши почти полностью без одежды. Оголенная плоть еле заметно подрагивает от холодного воздуха и накопленного возбуждения. Акутагава легко проводит кончиком пальца по члену от основания, до самой головки. Снова скулеж Ацуши. Снова нелепые толчки навстречу движениям. Снова попытки высвободиться из черных лент.       — Не так быстро, — вновь с той же непринужденностью проходится по члену Ацуши Акутагава.       Каждое касание сводит с ума. А ведь это только начало. То ли от нетерпения, то ли от уличной прохлады, тело проходится дрожью, а мимолетный страх, что их может кто-то заметить лишь сильнее заставляет содрогнуться от накатывающих ощущений.       Рюноскэ плавно переходит к сжатому колечку мышц, аккуратно обводя его пальцами, вводит первый, на что Ацуши дёргается от неприятных ощущений. Акутагава старается делать всё как можно аккуратней — просто не хочет лишней крови. Осторожными движениями, изнутри надавливая на слабые точки, стараясь отвлечь Накаджиму.       Пару минут таких ласк и внутри оказывается уже второй палец. Затем и третий. Рюноскэ кажется, что достаточно. Быстрым движением одежда летит в темноту, располагаясь где-то на грязном асфальте.       С оголившегося возбужденного члена стекает предэякулят. Если быть честным, то Акутагава сам уже еле сдерживается, поэтому старается больше не тянуть. И, несколько раз проходясь меж чужих бедер, размазывая единственную естественную смазку, осторожно входит. От Ацуши раздается приглушенный болезненный стон. Акутагава останавливается, давая привыкнуть и расслабиться, проводит рукой по его члену, уже более настойчиво и резко, чем в первые разы, и тело Ацуши снова проходится дрожью, расслабляясь.       С губ срывается рваный выдох. Ещё одна попытка толкнуться внутрь, на этот раз уже удачная, и член попадает прямо по простате. Терпкий запах пота, тела, уличной грязи и холодного воздуха смешиваются воедино. Заставляют задыхаться, словно воздуха и в правду до боли мало. Чужие прикосновения ледяных рук о горячее тело ощущаются, словно ожоги. Это нравится Накаждиме. Слишком хорошо. Слишком чувственно. Всё, что сейчас происходит невыносимо. Невыносимо приятно. Тело то застывает в напряжении, то вновь расслабляется. Ацуши непроизвольно царапает стены, на которых затем остаются белые следы. Размеренные, смазные толчки лишь окончательно заставляют потерять рассудок.       Близко. Акутагава сильнее прижимается к Ацуши. Проводит рукой по чужому члену в такт своим движениям. Всё тело будто пылает, но при этом остается всё таким же холодным. Напротив разгоряченный Ацуши создает лишь больший контраст. Хочется прижиматься к нему всё сильнее, словно он его единственное спасение из темной пучины.       Быстрее. Жестче. Чаще. С каждой секундой разум мутнеет всё сильнее. Вскоре оба чувствуют долгожданную разрядку, сперва Ацуши, следом и Рюноскэ после пары более резких движений внутри Накаджимы.       Акутагава распускает плети Расёмона, и Ацуши падает прямо ему в руки, не в силах устоять на ногах. Они прижимаются друг к другу, не видя смысла в том, чтобы что-то говорить. Минутное молчание, поцелуй — такой чувственный, немного грубоватый, но при этом наполненный нежностью. Акутагава отстраняется, ища отброшенное ранее в темноту пальто, находит, отрясает от пыли и надевает, как ни в чем не бывало, пока Ацуши, вторя ему, застегивал рубашку и натягивал злополучные брюки.       — Акутагава… — разрушает тишину Накаджима, видя, как Рюноскэ уже намеревался уходить. — Снова будем делать вид, что между нами ничего нет?..       — Ага, — глухо отвечает он и сливается с тьмой на первом же повороте, словно его здесь и не было. Тело до сих пор дрожало от произошедшего. Ацуши облокачивается на стену, к которой несколькими минутами ранее был прижат, медленно скатывается по ней, утопая в своих мыслях.

«Это просто эмоции…»