Разбитый

Нельзя на него смотреть. Если на него смотреть, увидишь, что он бледный до серости, глаза на фоне ярких синяков болезненно голубые, а губы похожи на месиво из засохшей крови и трещин. Но ведь в фильмах показывают, что их смачивают водой, как же так? Силы есть только пялиться на эти губы, игнорировать писк приборов, тонкие трубочки в носу, перевязанную голову. Существуют только эти губы. Нет бинтов, нет вопросов врача, и палаты тоже нет. И Джастина нет, этого Джастина нет, существует только то, что осталось от рта. И теплый трепет внутри, который нельзя замечать, иначе никакой дороги назад. И невовремя он, охуеть как невовремя, жалость должна быть. Страх, возможно брезгливость, но не горящие от желания прижать к себе кончики пальцев. Нет больше злости, бодрившей лучше, чем кофе, пока его таскали по допросам. Да и не было. Страх и паника, сдерживаемая глубокими вдохами и разумным, взрослым внутри: чем быстрее тебя отпустят, тем быстрее ты увидишь Джастина. А теперь есть только губы в корке крови. На утро после выпускного к нему, Брайану, нагрянул наряд полиции. Было, наверное, как в фильмах, правда Брайану, заехавшему после прощания на парковке в Вавилон, было не до правдоподобности. Хотелось ссать, блевать, и пить, именно в такой последовательности. А получилось мордой в одеяло и руки за спину. Он даже не понял сначала, что произошло и какое к черту алиби. И как вообще могло случиться что-то с пизденышем? Губы заживут, впрочем. Главное – живой. Все происходит как-то скомканно, криво, молниеносно. Как в идиотском фильме, но самый хуевый режиссер – сама жизнь, как известно. Вот Джастин тянет дрожащие сухие пальцы, улыбается слабо, так, что корка на пухлой нижней губе расходится свежими мелкими трещинами, и хочется облизнуть эти губы, и в этом ни капли секса, лишь животное желание соприкоснуться, причаститься, унять боль. Забрать страх и стыд. Успокоить, убаюкать, выпустить рычащего от боли зверя внутри. Брайан еще не успел протянуть руку в ответ, думая, как было бы здорово стянуть сраный бинт и взлохматить эту блондинистую макушку, отвесить легкий подзатыльник, чтобы неповадно было… пугать так сильно, до рези в желудке. Мгновение – и открывается дверь. Слишком много посетителей для несчастного школьника с пробитой головой, доктор, вы не думаете? Брайан точно знает, что произошедшее дальше он будет помнить всю жизнь, даже если доживет до старческого маразма: будет срать в памперсы и помнить, как открылась эта ебучая дверь. Джастин завизжит секунд через шесть после этого легкого скрипа, захлебываясь собственным криком, кровью из носа – когда она только успела пойти – вжимаясь в спинку кровати, выдергивая трубочки-иголки. Дергаясь как в хуевом фильме об экзорцизме – из серии дешевых ужастиков, которые Брайан с Майклом смотрели в детстве, обдолбавшись добытой травкой. Мама-Тейлор додумалась притащить папашу-Тейлора. Вдох-выдох, еще шесть секунд, чтобы осознать, почему Джастин завизжал до хрипа, распознав отца в дверях. Потому что Джастина доставили не только с черепно-мозговой и побоями. Брайана допрашивали как первого, на кого указали при расследовании изнасилования, ведь кто еще, кроме великовозрастного бойфренда с танцем на выпускном мог быть на это способен, правда, господин полицейский? Брайан не успевает осознать, что происходит дальше, фокус внимания вновь сужается до маяка истерзанных губ. Тело прожигает тошнота, приходится швырнуть себя силой воли к парню, чтобы схватить и прижать к себе. Ладони впиваются в плечи, и Брайан слышит тихий вой – на визг больше ни сил, ни воздуха в легких. Вбежавшие медсестры даже не стараются расцепить их, колют что-то мелкому в плечо здоровой руки, но лекарства, кажется, нужны Брайану. Жмуриться приходится со страшной силой, иначе слезы хлынут прямо здесь. Тошнота почти невыносима, рыдающее словно похудевшее тело в руках бьет осознанием по голове. Это страшнее, чем любое воспоминание о собственном папаше-изверге. Страшнее, чем помнить себя пятилетним, забившимся под кровать, дрожащим от мысли об отцовском ремне. Потому что Брайан знает, в чем причина истерики. Все присутствующие знают, хотя прошло меньше минуты. Точно так же, как ее знает Дженнифер, так и застывшая в дверном проеме, пока ее муж пытается сбежать. Как лечащий врач, вызывающая охрана. Как полиция, которая все поймет, как прибудет. Как Джастин, который вспомнил, и не забудет больше никогда.