Под твоим крылом

      Протезы новенькие, еще не изношенные, не покрытые щербатыми выбоинами, а вот хозяин у них еле волок ноги, но все туда же — на подвиги его тянуло. Только теперь подвиг Керли — это встать с кровати ранним утром. От этого сердце тарахтело как чихающий двигатель. Может быть, еще пару недель и отвоюется. Пока Керли приходил в себя, дышал сухим ртом, в стекло уже стучались хмурые сумерки, но через час, а иногда и меньше, над гладкой землей, лишенной любой растительности, входило второе солнце.       Керли уже месяц прозябал на небольшой планете со скучным названием E-310. Если прямо после первого рассвета пойти на восток, то к вечеру непременно вернешься. Полезных ископаемых там не было. Воды тоже. Насекомых тем более. Ничего не было, кроме дымящихся заводов. Колонизаторы все истратили, и теперь планету населяли лишь вахтовики. Никто здесь не задерживался, не планировал устраивать дальнейшую жизнь среди пробиравшегося в город торфяного смога. Люди отрабатывали деньги и улетали.       В жизни у Керли наступил такой период — своего рода осеннее обострение, наступающее каждый год как по часам, — когда не хотелось уже ничего. Все время он не переставал рассуждать о своей такой скоротечной, и так грубо оборвавшейся жизни. Чем-то его нынешнее положение напоминало шапку колючего забора, опоясывавшего бетонное ограждение предприятия, когда-то щеголявшего смелостью конструктивизма.       Теперь на груди рабочего комбинезона у Керли не эмблема капитана космического корабля, а нашивка, на которой изображен атом с вращающимися вокруг частицами. Работники за его спиной шушукались, по десятому кругу пересказывая байки о уродстве молчаливого и дисциплинированного начальника смены. Строились предположения о лице, похожем на смятый пергаментный лист, о застывшем мертвом глазе, о глубоко ввалившихся губах, но никто не осмеливался спросить напрямую.              Боялись, что безобразие как-то передастся и им тоже?       Когда у Керли выдавалась свободная минутка, он шел к себе домой. Возвращаться в затхлую конуру с гнилыми перекрытиями и слабой проводкой, часто выбивающей пробки, никогда не хотелось, но там находился тот, кто нуждался в нем.       Пуля, пущенная в лоб, не убила Джимми, оставив влачить жалкое существование.       Вот и сегодня Джимми встретил его в своей неизменно расслабленной позе, похожий на блеклую тень прошлого себя. Покорно сидел перед оставленным ему телевизором в пропахшем нечистотами кресле, запрокинув голову на спинку. Его глаза потухли и ничего не выражали. Сложно было даже понять, испытывал ли сейчас Джимми боль.       — Джимми, ты не спишь?       Молчание. Сложно сказать, ожидал ли Керли когда-нибудь услышать ответ, но пытался быть рядом, чтобы облегчить, скрасить, потому что знал какого это — давиться собственной беспомощностью.       — Ну что, пойдем? — тихо спросил Керли. — Пойдем, я посижу с тобой. Я знаю, это интереснее, чем сидеть здесь…       Аккуратно положив себе на плечо безвольно свисавшую руку Джимми, высохшую, как ивовая ветка, он взял его под выпирающими коленями и, немного сбивая шаг, понес на улицу, при этом отмечая, каким же легким стал Джимми.       Керли усадил его на строительные леса, накрыл стеганной курткой от ветра и только потом притулился рядом, испуская тяжелый вздох, будто собирался нырять. Джимми облокотился спиной на холодную балку, положив ладони на широко расставленные тощие ноги. Его спутанные волосы трепал ветер, закидывая их на лоб с ровно очерченным круглым шрамом. Осязая, как заледенел Джимми, Керли приобнял его, согревая своим телом.       Он вдруг ощутил как пальцы у Джимми заметно дернулись, словно через них пропустили разряд тока.       — Может ты есть хочешь? Ты же не ел ничего сегодня.       Джимми что-то невнятно простонал, чуть покачивая головой, и Керли не стал лишний раз докучать вопросами.       …вокруг только ржавые трубы, покрытые конденсатом трубы, шипящие трубы, монолитные стены, вентили, тухлая жижа и высоченные стебли болотных растений, немного напоминающих земной камыш, только более бурый. Словно они не на космической станции, вершине человеческой цивилизации, а в грязном средневековье. Будто возвышались над ними высоко-высоко доисторические титаны, а не конвейеры и баки, переполненные мусором. От них несло тухлятиной, сероводородом, кисло-сладким и бог знает чем еще.       — Мусор раз в две недели вывозят, зато поборы собирать не забывают. Будто отходы на Световом Пульсаре вывозят, — с легкой усмешкой он легонько толкнул Джимми в болезненно тощий бок. — Ладно, администрация давно положила на это.       Зря, наверное, Керли жаловался: платили ему здесь не плохо. Благодаря познаниям в математике смог пристроиться в этой жизни хоть куда-то, но вот летать ему теперь не суждено. Проблема даже не в протезах — с таким чудом техники он не ощущал себя слабым. Они у него вроде своеобразного соединения с тем, что когда-то было полноценным. От того возникало новое восприятие жизни — говоря метафорически, это как смотреть на мир сквозь ультрафиолет, улавливая невидимые ранее фрагменты. А не полетит он никуда, потому что единственный глаз едва ли давал бинокулярное зрение, которое так нужно пилоту.       Керли устал, но знал, что так бывает, когда ухаживаешь за калекой.       Никто не мог разглядеть, что скрывалось за внешней нелюдимостью Керли. Внутреннего ресурса жить у него не осталось, но мотив к целям теперь задавала реабилитация Джимми. Первое время после спасения, когда ему сообщили, что второй пилот тоже выжил, он не верил, что сможет опомниться и потом заговорить с Джимми, как будто после пережитого ужаса и всей произошедшей на корабле грязи на душе не осталось следа. Было много времени на подумать, и тогда он понял: у него тоже есть грешок, и серьезный.       Теперь, когда Керли чуть больше понимал причину этого истерично срывающегося «ты должен взять ответственность!», он просто обязан быть рядом. Он никогда не поступит с Джимми, как с бесчувственным телом и не станет для него палачом, да только самому Джимми это, видимо, было невдомек.       …Керли осторожно взял правое запястье Джимми, будто мог сломать ее одним неверным движением. Парализованная рука не поддавалась никакому сопротивлению, как тряпичная кукла.       — Легче, — шептал Керли себе под нос, — не спеши.       Он начинал с простых движений — сгибал и разгибал руку, удерживая её на весу, поддерживая в воздухе, как если бы она всё ещё могла держать себя. Суставы хрустнули, как полы в старом доме. Джимми чувствовал острую боль, будто его жгли огнем. Это выражалось и в учащенном дыхании, и в мокрой поволоке на глазах. Однако он молчал, лишь изредка слабо покачивая головой, будто не понимая, что происходит, но Керли все равно пытался напомнить ему: эта рука когда-то подчинялась тебе. Он не обращал внимание на отсутствие отклика — это обязательно будет, просто не сегодня и не сейчас. С левой же получилось — ей Джимми умудрялся царапать на желтом клочке бумаги едва читаемые бледные буквы, жавшиеся к друг другу       «Зачем ты издеваешься?» — как-то написал он.       — Не издеваюсь, — поправил его Керли. — а просто не хочу верить, что минуты слабости делают из нас монстров.       «Зарежь», — просил Джимми.       Зарежь. Да как он мог решиться на хладнокровное убийство? А слышать такое от дрожащего, хныкающего Джимми вдвойне неправильно. Керли покачал головой.       — Ну ты даешь. Как тебе такое на ум пришло? Я не злюсь на тебя уже давно…       «Я причинял боль. И тебе».       — Но сейчас ведь сейчас ты так не сделаешь? — осторожно заметил Керли.       Джимми мелко затрясся: теперь никому не навредит — слишком беспомощен. Он каждый день с содроганием ждал новых мук за содеянное, но Керли работал за двоих, кормил с ложки, без всяких упреков разглаживал ему чистые вещи взамен испачканных, когда стыд внутри него способен был сжечь дотла.       — Ничего, я все понимаю.       Если бы только Керли захотел, то мог бы издеваться над ним так жестоко, как только захотел. Мог избить, выпотрошить. Не важно за что и насколько виноват — Джимми ведь все равно не сможет ничего.       «Ты хочешь мне отомстить?»       Керли не желал ему ничего плохого.       В конце концов, кому не хочется верить, что он на самом деле хороший друг? Но оказалось, что друг из него вышел никудышный. Джимми же не одним утром проснулся таким — все нарастало постепенно, превращая в снежный ком, который всех и придавил. И как так вышло, что он не заметил ни одного звоночка? Казалось, они близко друг друга знали, но ухудшающееся ментальное состояние друга Керли упустил… Жили бок о бок, а симптомы биполярного расстройства он пропустил — это не диагноз, просто все действия Джимми были очень на это похожи: тут мы грустим, тут мы смеемся; тут все одновременно — это получка пришла. Внезапная новость об увольнении с работы, которая Джимми, между прочим, нравилась, выбила его из душевного равновесия, а последней каплей стала беременность Ани (была ли вообще беременность, если даже спустя четыре месяца ее животик не выделялся? Мог ли во все быть виноват просроченный тест? Ирония, жестокая ты сука!). Вот в состоянии мании Джимми и показалось, что ему море по колено. Но лужа оказалась по уши.       Это не оправдание — лишь понимание, почему он поступил именно так.       А если Керли все видел, то почему допустил до капитанской рубки? Да, дорога по космическим меркам была мизерная — всего год туда и обратно, — но они же, блять, в космос летели, там некуда деваться и форточку не откроешь!       Получается, что он сам либо дурак, либо мудак.       Керли никогда не думал, что ему придется выбирать из двух.       Он был главным, обязанным (хотя бы по моральным принципам) предупредить последствия. Понятно, что приказ о назначении писал не он лично — но ведь кто-то на Джимми посмотрел и сказал: да, его можно. Преступная халатность. И ведь не погрузили им с собой ни олозоля, ни антибиотиков, ни кровоостанавливающего. Спасибо хотя бы новокаин положили, иначе пришлось бы тогда Керли подорожником лечить. Но компания разорилась, и ни с кого ничего не спросишь.       Хотя какая уже разница? Они оба виноваты. И мертвых не вернешь, и остается только нести ответственность.       Некоторым людям просто нужно чуть-чуть больше боли.       — Я не мщу тебе, — твердо сказал он Джимми, обнимая. — Я клянусь, что найду способ помочь тебе, потому что мы — друзья. Находиться рядом только тогда, когда это легко, неправильно, правда? Я простил тебя.       Джимми глупо жался к нему, и Керли чувствовал, как сердце у него с каждой минутой начинало биться спокойнее и спокойнее.