А ты напомни мне дом и этаж

Быть идиотом в семнадцать, это ещё не приговор, но Руслану кажется, что он уже перешагнул все пунктирные линии, за которые нормальные люди не то что никогда не заходят, они о таких и не слышали, а он — слабоумие и отвага — перебежал, перепрыгнул и стесал коленки о каждый рубеж, дающий клеймо пропащего человека. И в этом нет ничего такого, вселенная не рушится, осыпаясь метеоритами, из-за того что один недоумок вряд ли станет счастливым к тридцати, но Руслану всё равно кажется, что каждый день, это последняя ступенька перед тем, чтобы взойти на эшафот. Особенно сильно это ощущается, когда по глотке прокатывается очередной Хугарден, плескаясь в пустой желудок и отдавая в голову. Серый, пыльный чердак медленно покачивается в глазах. Руслан смотрит то на него, то в грязное окно, перемазанное голубиным пометом. Попасть сюда в первый раз было целой задачкой под звёздочкой — неадекватная лестница, готовая отвалиться в любой момент, конченный амбарный замок и люк, чем-то придавленный сверху, так что они с Даней убили несколько ночей, пытаясь не сломать шею и раздолбать бедный замок. На его замену пришлось купить новый — вряд ли хоть кто-то это заметит, богом забытый дом в богом забытом районе, где любые работы проводятся только после чьей-нибудь смерти, но так было спокойнее. Как минимум, никто не залезет с первой попытки в их уже оборудованное место. — Сколько можно это пить? — Даня спрашивает без лишнего наезда в голосе, звучит бесконечным монотонным неодобрением, и сам же звенит рюкзаком, в котором чекушка водки бьется о ещё оставшиеся бутылки Хугардена и самый дешевый яблочный сок — от апельсинового уже тошнит. Руслан пожимает плечами. Ему нормально. Ему почти хорошо. Когда всё кружится, а в голове не задерживаются конкретные мысли — это схоже на рай. Веки тяжёлые, медленно открываются и надолго слипаются каждый раз, когда Руслан решает моргнуть. Если растягивать пиво, делая по паре глотков в минуту, это состояние может продлиться долго, пока за окном не стемнеет, а в висок не ударит противная мигрень. — Ты чё матери сказал, что у меня сегодня ночуешь? — голос у Дани звучит отдалённо, шелестит помехами и глохнет, когда Руслан откидывается затылком на оконную раму. — Ага. Твои же сегодня работают, никак не проверить. Для поздней осени такие зависания на чердаке, это уже не настолько прикольно. Становится слишком холодно, пальцы леденеют, нос забивается соплями, у Руслана пробивается сухой кашель, а Даня уже чувствует, что если не завтра, то через день точно сляжет с температурой, но… никто из них не смог отказаться. С тем же успехом они могли выпить на квартире Дани, доплестись в ночи до мусорки, скинуть все алкогольные улики и вернуться, свалившись в тёплые кровати, только это было бы слишком бездушно. Предательством всех тех переломов жизни, которые уже случились, чтобы подвести их сюда, дышать остатками стекловаты, застоявшемся воздухом и повисающим поверху сигаретным дымом. Они, конечно, всё равно свалят, — часов в пять утра, чтобы на улице были только редкие рабочие бедолаги, а весь остальной мир ещё спал, напуганный скорой нуждой ожить. Но это будет потом, после вылизанных бутылок, отмороженных пальцев и, возможно, блевоты в пакет, потому что такая дрянь, что они отчаянно в себя заливают, даже не захочет попытаться быть усвоенной организмом. Во всём это бедламе Руслан из раза в раз на время забывает о своём, кажется, паническом и зудяще-навязчивом страхе не состояться. Хоть кем-то. Сотни историй о таких же малолетних идиотах, дохнущих под заборами, колесами поездов и со шприцами в венах, и даже не смотря на то, что ни к чему из этого Руслан не близок, а с перспективой, вроде как, уже смирился — он всё равно боится, как иррационально можно бояться пауков или ежегодного визита к стоматологу. — Чё с ебалом? — без наезда, но с явным подъёбом спрашивает Даня, с одного конца чердака перемещаясь к другому. Он падает жопой на оставшийся конец подоконника, не занятый чужими ногами, и Руслан моргает, корча рожу ещё кислее. — Чё с ебалом? — переспрашивает, в ленивом невменозе долбанувшись виском об окно и зашипев, натягивая капюшон толстовки до бровей. — Как говна нажрался, — у Дани нет фильтра на нормальные выражения, про таких говорят ‘уши вянут’, и это абсолютная правда, но Руслану заходит. Особенно, когда Даня злится и в красках начинает гаркать, кто, где и чью имел мать. Это смешно. Как и смешно выглядят мазки грязи на чужих щеках. – У тебя морда вся в говне, ты трубочист, что ли? – Руслан кивает на щеку, и Даня хмурится, а потом достаёт свой разбитый айфон, в крошеве царапин пытаясь что-то рассмотреть. – Пиздец. Я даже не заметил. Я не трубочист, я Рембо, блять. Крутой и клевый, ра-та-та-та-та, – пальцы вымышленным пулемётом расстреливают чердак, а Руслан наигранно закатывает глаза – дурак дураком. Хугарден в стекле заканчивается. Руслан мотает жалкие остатки на дне, опрокидывает их в себя и подаётся вперёд, чтобы залезть к Дане в рюкзак, на опасном куске свободного подоконника выставляя и водку, и сок, и стаканчики. К этому они притронутся позже, сейчас Руслан намерен дальше пить свою грейпфрутовую дрянь. Они не всегда о чем-то говорят, чаще всего, загадочно молчат – каждый о своём, пока кто-нибудь не вспомнит очередной пиздец из школы или байку от пацанов за гаражами. Даня что-то выглядывает в своём телефоне, пытаясь не раздолбать стекло ещё больше, Руслан снова смотрит в грязное окно. Там, внизу, живут люди. Идут с работы или учёбы, шаркают ногами по слякоти, тащат тяжелые сумки и даже не догадываются, что кто-то за ними целенаправленно наблюдает. – Стухнешь щас, – прилетает от Дани вместе с толчком под рёбра, – смотри. Перед лицом, размазываясь в трясущейся руке, мелькает фотографию, рассмотреть которую Руслану удаётся только после того, как он хватает Даню за запястье, стабилизируя. На фотке — Илья с какой-то девчонкой. Незнакомой, но милой. Стоят на улице, видимо, где-то у местного сквера, у Ильи его любимая дебильная улыбка, у девчонки красный нос и спадающая на брови шапка. Ничего такого, честно говоря. — И что? — спрашивает Руслан, вдоволь насмотревшись на хреновое качество в осколках экрана. — В смысле ‘и что’? Они встречаются, Русь, врубаешься? Илюха девку себе нашёл, пока мы с тобой в лучших снах видим дрочку, — Даня фыркает, блокируя телефон и запихивая его в карман парки, нахохливаясь с каким-то непривычно оскорблённым видом — ему такой даже не идёт, так и хочет ткнуть пальцем в лоб, разглаживая негодующие складки. — Тебя это так ебёт? — Меня ебёт, что я никого не ебу. У Руслана вызывает это только кислую рожу. Так себе проблема для загонов, но чужая голова потемки, как говорится, а рыжая так тем более, поэтому вместо ответа Даня получает лишь сочувствующий хлопок по плечу. Хочется курить. — Мы скоро погрязнем в тумане, — Руслан пытается соскочить с темы, залезая в карман за помятой пачкой с последними сигаретами, и прикуривая. Перед глазами сразу ползёт кучерявым дымом, на секунду становится спокойнее. — Мы скоро сдохнем с тобой старыми девами, — у Дани заедает пластинка — так бывает, когда что-то волнует его слишком сильно, и Руслан ничего не может с этим сделать — только слушать и смиренно кивать, иногда угукая под нос. Да, ещё чуть-чуть — к тридцати — а там можно в волшебники. Всё будет именно так, Данечка, ведь если тебе никто не дал в семнадцать, значит не даст уже никогда. Вслух этого Руслан не говорит, зато очень устало вздыхает. Даня вздыхает тоже — только с ноткой дребезжащего отчаяния, детского и наивного, немного смешного, если задуматься о его сути, и встаёт, чтобы открыть форточку у Руслана над головой. В этом действии нет ничего сакрального, запрятанного или такого, о чем стоит серьёзно задумываться, но Руслан вжимается спиной в брякнувшее стекло и дым встаёт у него поперёк горла. У Дани широкий размах плеч, красивые кисти рук, рост — такой, что у девчонок подкашиваются ноги, — и Руслан никогда не думал о нём в таком ключе, не воспринимал как-то иначе, нежели рыжим идиотом, вечно трущимся рядом с недовольной мордой, но сейчас он смотрит на Даню, слегка задирая голову, и не думает ни о чём. Форточка сверху противно скрипит, не хочет поддаваться и осыпается штукатуркой Руслану в воротник, а он даже не уворачивается, пригвожденный к месту глупым шорохом в животе. Щекотным и каким-то противным, непривычным настолько, что если бы было можно почесать изнутри, Руслан расчесал бы себя насквозь. — Бля, вот тварь ебучая, — Даня ругается, одной рукой упирается в стену для опоры, второй дёргает форточку, пока та, заскулив, всё же не открывается, обдавая холодным воздухом. Руслану кажется, что у него кружится голова. В висках долбит, сигарета становится неприятной, а привкус выпитого Хугардена ядреной рвотой встаёт на языке. Блевать на чужие кроссовки будет плохой идеей, поэтому Руслан тянется за коробкой сока, чтобы это всё запить, а Даня отчего-то никуда не уходит – забирает тлеющую сигарету из пальцев, затягивается, выдыхает дым в открытое окно, а пепел стряхивает в промежуток рамы, прямо на трупы застрявших там мух и ос. — Продует же, – голос сипит, оцарапанный дымом, и Руслан прокашливается, вытирая рот рукавом. — Заболеем и умрём. — Нельзя умирать, – Даня качает головой, делает последнюю затяжку и щелчком отправляет бычок с окна. — Мама расстроится. — Твоя и так уже с тебя расстроилась. — Охуел? — у Дани взгляд недовольный, а Руслан ржёт, поднимая руку, чтобы прикрыть форточку. Охуел. Сам с себя в первую очередь. В животе всё ещё вялотекуще трепыхаются непривычные гады. Руслан наслушался о таких вещах, чтобы удивляться, и от этого они не нравятся ему ещё больше. — Ты девчонок хоть раз целовал? — без причины спрашивает Даня, и Руслан картинно закатывает глаза. – Заело? Целовал. Больше раз, чем ты дрочил, Дон Жуан, – фыркает и скалится, выпрямляется в спине, расправляет плечи. Врёт, конечно. И оба об этом знают — но есть в этом пафосе что-то особенное, что-то по-забавному важное. — А пацанов? — Даня выводит на грань конфликта, и Руслан это чувствует, оттого не удивляется. – Нет, но сейчас будет первый. И он спрыгивает с подоконника, тяжёлым жестом укладывая ладонь на данин растрепанный затылок, настойчиво потянув к себе, пока не получает толчок в грудину. — Бля, ёбнулся, — Даня вскидывает брови, но смотрит с нездоровым азартом – совсем коротко, резко уводя взгляд сначала пол, а после цепляясь им за стоящую водку. — Зубов своих совсем не жалко? Шутит уже. Даже смеётся, и Руслан смеётся вместе с ним. Оседает теперь на разодранные коробки поверх остатков цемента, и упирается локтями в колени. У него мерзость внутри превратилась в целое шествие от желудка до глотки, царапающее лапками и крыльями. Сблевать хочется ещё сильнее, чтобы с мутной грязью вышло и это, перекореженное и неправильное, но Руслан только зевает и прижимается щекой к плечу. — Зассал, потому что целоваться не умеешь? — вдруг подначивает, всклокоченный вставшей промеж рёбер процессией. — Как ты угадал? — Даня наигранно прикладывает руку к сердцу, оборачиваясь через плечо, а после плескает себе водки в стаканчик. — На лбу у тебя написано. К сожалению. Руслану совсем не весело знать, что девчонок Даня не целовал. Руслану теперь вообще не весело, но улыбается он всё равно и принимает свою намешанную водку, бездумно ей заливаясь. Потом его вырвет прямо в подъезд, и до квартиры Дани он будет идти, отплевываясь. Потом он обожжет пальцы сигаретой, потому что захочет перебить гул в голове чем-нибудь ещё. Потом они перешагнут ту самую черту, вокруг которой так отчаянно ходили, и лягут спать в разных комнатах, придавленные тишиной. Но это будет потом. Сейчас Руслан шутит, что он и сам разочарование своей матери и даже не пугается, что это правда.