Человек из толпы

      Саймон получает первое письмо когда их группа не проводит и десяти концертов. Ему девятнадцать, он учится на втором курсе, и ведёт себя как полный придурок. Он хвастается откровенным полароидным снимком перед парнями из группы и, видит бог, показал бы его ещё и сокурсникам и вообще всем, если бы не конспирация загадочного Джона Кью.       — Чува-а-ак-ак, — тянет Морган, — это жуткое дерьмо. Посмотри на плед, на белье, на ее ноги. Сколько ей по-твоему? Тринадцать? А этот грёбаный конверт — она явно малолетка. Сожги эту херню и больше никому не показывай. Тебя посадят!       — Да заткнись ты! — отмахивается Саймон, — ты письмо блин прочитай. Она слишком складно пишет для малолетки.       Морган лишь закатывает глаза, и просит не ввязывать его.       Ну и пусть катится к черту. Он просто завидует что у Саймона есть самая настоящая фанатка.       Может, он и не подаёт виду, но все-таки старательно выискивает детали личности загадочной поклонницы: в тексте стихов, на деталях фото, на конвертах от писем, которых становится все больше.       Если, первое время, все эти фото и любовные стишки казались ему неловкими и абсурдными, то со временем он начал привыкать к ним.       Спустя несколько месяцев Саймон может сказать, что считает эти письма… Занимательными?       Вероятно, похожие чувства испытывает его мама, когда по подписке получает очередной выпуск ежемесячного журнала об искусстве.       Ну только в ее журналах нет признаний в любви и мастурбирующих девиц в радужных трусах.       И слава богу.       С каждым письмом Саймону становится все больше стыдно. Кажется, будто он влез в чужую переписку: той девчонки и Джона Кью. Это странно, ведь Джон Кью это он?       Или нет?       Вообще-то, когда он придумывал псевдоним он как раз только прочитал бойцовский клуб и выбор стоял между Тайлером Дерденом и Джоном Доу.       Дэнни услышав оба варианта назвал брата деревенщиной, а его вкус охарактеризовал не иначе как «пошлятина».       — В современным мире все особенные и «не такие как все». Если хочешь выделиться назовись посредственностью. Стань человеком из толпы.       Так появился Джон Кью.       Джон был лучше Саймона буквально во всем. Спрятав лицо под маской, он лишился прошлого опыта, неудач, комплексов, детских травм.       Джон, в отличие от Саймона, угрожающий, бескомпромиссный, самоуверенный — с одинаковой лёгкостью устраивал драки с фанатами и контролировал толпу.       Когда во время концерта Саймон в первый раз видит как под песню Псиопов начинает закручиваться слэм, к горлу подступает ком.       Толпа панков вдруг начинают неспешно но настойчиво отодвигать друг друга руками освобождая место прямо перед музыкантами. По разным сторонам круга тут же возникают пару ребят без футболок, напружено покачивающихся и показательно небрежно оглядывающихся по сторонам.       Музыка нарастает а покачивания ребят перерастают в прыжки.       С первым ударом барабана двое самых смелых вылетают вперед на встречу друг другу. Лобовое столкновение. А уже со следующим ударом толпа с гулом схлопывается вокруг них.       Саймон тогда подумал что кто-нибудь из них точно должен был сломать ключицу. Он то, к своему стыду, никогда не решался поучаствовать в подобном развлечении.              Но не Джон Кью. Этот он был воплощением хаоса. Потный, злобный, обезличенный. Когда из толпы вываливается парнишка и на полной скорости летит на музыкантов, Саймон без колебаний ловит его под плечо и резким толчком отправляет обратно в человеческое месиво.       Такие правила.       Саймон не помнит откуда он это знает, наверное это все Джон.       Странная идиотская зависть возникает в голове назойливой мухой — настолько разительная разница между образом и человеком.       Саймон из по-настоящему «хорошей» семьи: достаток сильно выше среднего, любые капризы на рождество и каникулы в Европе (конечно, с обязательной остановкой в пресловутом Диснейленде).       «С жиру бесится!» Бескомпромиссно охарактеризовал его протест отец, когда в четырнадцать Саймон выбрил виски.       И он был абсолютно прав.       Саймон слишком глуп, чтобы заметить завистливые взгляды одноклассников, когда те приходили к ним домой.       Откровение о том, почему его мама так яростно ненавидела его друзей придет к нему сильно позже.       Саймон — рос избалованным и капризным, порой жестоким ребенком. С ним было сложно. И все равно, из года в год находилась компания ребят, которые с удовольствием соглашались позависать в его личном подвале.       Он считал, что дело в природной харизме. Мама знала — всё намного прозаичней.       Черт, маленькому придурку хватало наглости считать себя классным.       Пока в голове не возник Джон. Выдающаяся посредственность. Почти сразу у него появился характер, личность, четкие, пусть и весьма сомнительные, моральные ориентиры. Саймону показалось это чем-то посторонним, подсмотренным в замочную скважину. Он не был Джоном Кью. Он был ленивым, агрессивным и немотивированным подростком.       А потому когда липкие, похабные мысли начинают прокручиваться в голове при виде очередного полароида, ему становится тошно от самого себя. В этот раз трусы темно сиреневые с белыми мелкими кружевами, а на ногтях остатки синего лака. На одеяле чуть левее бедра лежит коробка от кассеты с первым альбомом Псиопов.       Он разглядывает этот снимок так пристально, что глаза начинает печь.       А потом он читает письмо.

Ты не знаешь меня, но уже скучаешь.

Я сплю, или ты поцеловал меня?

Позови и я приду.

      К горлу подкатывает то ли от отвращения к себе, то ли от нежности этой девчонки.       В этот момент в голове возникает та липкая навязчивая фантазия как Джон Кью до крови вгрызается в губы своей фанатки.       Саймон во всем этом видит себя лишь случайным наблюдателем. Эта история совершенно не про него.       Он задумывается насколько адекватно разделять сценический образ и реальную личность и куда его это приведет.       В тот год его немотивированный бунт достигает своего апогея. Он бросает колледж, заявляет, что отказывается от родительских денег, уходит из дома, и пытается заработать на жизнь самостоятельно.       Не подумайте, фотки тут не при чем. Он просто ненавидит себя.       Мама кричит ему вслед, что он все разрушает.       — В тебе нет ничего святого! Столько сил, столько времени, столько денег мы с отцом в тебя вложили! Вот твоя благодарность? Как я могла вырастить такого бессердечного глупого человека?       Женщина картинно захлёбывается слезами вскидывает руки, то и дело хватается за угол стола, старательно изображая надвигающийся обморок. Рене кудахчет вокруг матери, осыпая брата оскорблениями.       Дэнни предпочитает оставаться в стороне, зная сюжет сцены, кажется, наперед: сейчас мама ещё раз оступиться, начнет заваливаться назад, сведенная как фарфоровая фигурка, Рене попытается подхватить ее, но ей будет не хватать сил, она начнет звать мужа, тот ворвётся на кухню поможет теще опуститься на стул. Рене будет проклинать Саймона и взывать к богу вопрошая за что на их семью выпало такое испытание. Саймон впадет в ярость и что-нибудь разобьет или сломает. Муж Рене будет звонить в скорую. Кудахтанье и крики не прекратятся пока на кухню не зайдет отец, чтобы выкинуть Саймона за шкирку из дома. На этот моменте скорая обычно отменяется.       Так все и происходит.       С Саймоном они встретятся уже через минут сорок, в его подвале, когда все немного успокоятся. Денни откроет ему окно, чтобы тот смог забрать вещи.       — И куда ты пойдешь?       — Не знаю, может к Анджеле, а может к Ники? А что, хотел составить мне компанию? — лукаво подмигивает старший брат.       Дэнни брезгливо морщится:       — Нет, уж спасибо. Я стараюсь не шататься там, где ты ночуешь.       — Правильно делаешь, тебя там сожрут с потрохами.       — Саймон, — лицо Денни вдруг становится предельно серьезным, — скажи честно, ты сейчас под чем-то?       — Да ладно тебе! Я трезв как стекло.       — Врешь. Ты в курсе что аскеза не подразумевает наркозависимость?       — Дружище, я даже не знаю что такое аскеза. — смеётся старший брат.       — Это меня и пугает. Возьми, — Денни протягивает ему ключ.       — А ты как домой попадешь?       — Я сделал копию.       — Я не вернусь, да и родители будут не рады.       — Плевать, я хочу чтобы… — Денни запинается, пытаясь подобрать подходящие слова, — чтобы если что-то случится, тебе было куда прийти.       Саймон прячет ключ в карман куртки.       — Спасибо. Рад знать, что у меня всё ещё есть семья. Чуть не забыл!       Саймон кидается к кровати и достает из-под неё обувную коробку, оттуда запихивает в рюкзак охапку черных конвертов.       Дэнни думает, что кое в чем мама все-таки заблуждается: нечто святое для его брата все же существует.       Саймон глуп, Саймон наивен, Саймон простодушен как малое дитя.       Вопреки его ожиданиям, лишившись привилегий богатого белого мальчика, он не начинает больше нравиться людям.       Ребята из группы смотрят на него как на умалишенного — своим побегом он оставил их без репетиционной базы и студии в один момент.       Даже при том что он неплохо справляется с добычей денег на записи, при помощи медицинских испытаний при колледже и ещё бог знает чего ещё, он приносит больше вреда чем пользы подогревая дурью барабанщика, то и дело влезая в драки с переболевшими фанатами, и отвергая большинство предложений сотрудничества из-за недостаточной «панковости».       Главная проблема Саймона, в том что Саймон — это он.       А сам он мечтает хоть на шаг приблизиться к собственному сценическому образу. Хотя бы на минуту стать настоящим дерзким, бескомпромиссно отчаянным панк-рок музыкантом.       Он себе не признается, но очень хочется быть адресатом, тех писем, которые продолжают приходить два раза в месяц.       О том, что Саймон помешался догадываются кажется все, кроме него. То и дело он то бубнит, то напевает под себе под нос что-то про музыкального парня, арбузы и ещё бог знает какую чушь.       На вопрос Моргана в каких облаках он витает, он лишь пожимает плечами:       — Творческий процесс.       До встречи с Петти остаётся два месяца.