И даже Бог нам не поможет!

      Бо́льшую часть времени с Джимми просто невозможно общаться. Ну вот так и так: то он употребляет и ему стыдно за себя, то он употребляет, но ему уже не до общения, то он употребляет, но все его сообщения больше похожи на код Цезаря, чем на осмысленные слова, то он проторчал все свои деньги и от панички до панички плачет и рвет на себе волосы, то просто отсыпается за все эти безумные дни. В остальном, весьма забавный парень. Хотя, если игнорировать всю ту боль, которую Габриэль, как хороший, взрощенный чувством вины и долга, мальчик, конечно же берет на себя, то можно сойти с ума. Просто невыносимо порой осознавать, что пока он выслушивает исповеди и читает проповеди полной церкви стариков, старух, мамочек и их детей, Джимми корчится на полу и плачет от бессилия и ломок. И Габриэль лихорадочно гуглил, смотрел все видео и читал все статьи о том, как помочь наркозависимому без рехабов и чепухи, но утешительного он ничего для себя не нашел: ему предлагали оставить его страдать, ибо этот идиот не только себя, но и его погубит, предлагали сдать в психиатрическую больницу, то есть обречь друга на несчастную смерть с другими душевнобольными, если не в одиночной палате вообще, снова бросить его, но якобы чтоб он смотрел и завидовал трезвой жизни, либо просто забить на его страдания душевные и стараться помочь просто в бытовом плане, стараясь не ввязываться в его терзания напрямую. Так он просто не мог. Мама воспитала вечно виноватого, который с полуслова должен даже не просто предлагать помощь, а бросаться в самый эпицентр проблемы и ликвидировать ее там же, и для молодого священника, человека высокой и великой миссии безвозмездной помощи всем окружающим, было бы просто кощунством и ужасным грехом оставить этого больного, блохастого и бешеного котеночка умирать в одиночестве. Габриэль конечно не ветеринар... ой, то есть не психиатр и не нарколог, и помочь он его страданиям действительно ничем не может, но как же за него болит сердце и душа... Неописуемо. Еще и этот гаденыш пишет дай бог пару раз в месяц, и то скажи спасибо, если его сообщение можно разобрать. Обычно наутро Габриэль просыпается с непрочитанными сообщениями в стиле "ппиыет урпсачтк бкдешб лелвтт снкм св мнрй" и с последующим чувством замешательства, больно уж его ребусы сложные. В общем, так дело не годится.       Путем сложных переговоров с использованием Божьей помощи Габриэль все-таки добыл точный адрес Джимми и его разрешение на некоторые бытовые услуги, не уточнялось какие. Габриэль уже был в курсе, в каких ужасных условиях Джимми живет: не выносит мусор неделями, ест дай Бог раз в день, курит у себя в кровати и, наверное, последний раз постельное белье менял пол года назад... Это пугает бедного священника, но все-таки он собирается сделать благое дело. Будет что в свою защиту сказать архангелу Михаилу.       Жил Джимми в пятиэтажном доме в минутах двадцати ходьбы от церкви на длинных ногах молодого священника, на последнем этаже в съемной однушке. Не ясно, как он вообще платил за жилье, хотя в этом городке квартиры вообще некому снимать, так что Габриэль рассчитывал, что Джимми не сильно много платит за роскошь жить не на помойке. Ну как... Его квартира – та еще помойка. И видимо он не закрывает окна, так что помойка даже без подогрева.       Была ранняя весна. Молодой человек носил элегантное двубортное пальто темно-серого цвета, вокруг шеи повязан темно-синий шарф в клетку, из-под полов пальто торчали ноги в черных строгих брюках с идеально отглаженной стрелкой. Габриэль часто переживал по поводу своего гардероба, ибо священник должен жить асектично, без роскоши, скромно, но со вкусом, и это отражалось в каждой его вещи. В его гардеробе вообще было очень трудно найти что-то кроме разномастных рубашек, не слишком цветастых, а то не положено, брюк и ощущения наблюдения за шкафом персонажа сериала. Даже убираться на помойке Джимми он шел в рубашке.       Сапоги хлюпали лужами. У подъезда необходимо отряхнуть подошву от остатков слякоти, которая просто захватывает Королевство на пару месяцев, а наследить в подъезде все-таки было нежелательно. В доме лифта не было, всего пять этажей были не помехой, но зная состояние здоровья Джимми, понятно, почему он редко выходил из дома – этот хлюпик бы задохнулся на лестнице, упал бы и переломал ноги этаже так на четвертом. Конечно, прямо так Габриэль не думал, Господь Всемогущий все-таки читает мысли, и мимо его строгого взора не проскочит язвительная насмешка в адрес наркомана, который вполне серьезно выглядел очень слабым, но сомнения по поводу его отношений с лестницами у святоши были. Спустя минуту, если не больше, тишины после настойчивого стука в дверь, Джимми кое-как дополз до двери и открыл.       – Бляяя... Обувь не снимай. – поздоровался тот, глядя на мокрые сапоги гостя.       – А почему? – спросил тот, оглядывая единственную комнату через коридор. Фронт работ его пугает... Лишь бы не было всякой живности, а то с этим он без понятия как бороться.       – Не хочу, чтоб ты на мои иглы кровавые напоролся. – Джимми вздохнул, открывая небольшую тумбочку, что стояла у входа. Наверное, там должны были лежать зонтики, сумки и прочая ерунда, место которой в коридоре, но у Джимми там стояла обувь. Он кинул перед другом пару кроссовок. – Проверь, твой размер? Они мне велики.       – Минуточку... – Габриэль аккуратно поднял один кроссовок и заглянул внутрь. Маркировка размера уже стерлась. Тогда он глянул снизу. Да, размер ему должен подойти. Он кивнул и стал снимать с себя верхнюю одежду. Разуваясь, он обратил внимание, что сам виновник торжества стоит в двух разных носках, но никак не в тапочках даже, хотя, как он сказал, есть шанс напороться на иглу... Может, Джимми уже знает, где конкретно он складирует свое использованное добро...? Но судя по его потерянному виду, Джимми вообще ничего не знает. Это не может не волновать.       Кроссовки подошли. Это не слишком важно, ибо важнее устранить причину, по которой они вообще нужны в помещении. Все-таки Габриэль более чистоплотный и предпочитает разуваться в помещении. Ну а Джимми... Скажем, его правила приличия мало волнуют, особенно сейчас.       – Чего хотел? – меланхолично спрашивает он. Стоит отметить, как этот психонавт был одет: растянутая синяя футболка с американским флагом, орлом, кружкой пива и гордой надписью "Make America great again", под ней, походу, никаких штанов нет, один носок в розово-голубо-желтую полоску, другой носок черный и заметно длиннее. То, что он не стеснялся гостей встречать в белье и даже не удосужился расчесаться, было делом десятым, самое ужасное лично для Габриэля было другое: невозможно вообще думать о том, что перед ним другой мужчина неприлично одет, когда его бедра изрезаны чуть ли не до колен. Шрамы выше, уходящие под длинную футболку, были светлыми, зажившими уже давно, тонкими и боязливо неглубокими, и чем ниже и чем свежее, тем хуже они казались. На это ему просто невозможно смотреть, у Габриэля сердце кровью обливается, а грудная клетка кажется слишком узкой... На правом бедре из-под полы футболки вылезала довольно крупная татуировка, но даже это картину не спасало. Габриэлю хотелось упасть и заплакать. И самое худшее то, что об этом вообще лучше не говорить. Да и он уже не знает, как спасти ситуацию... Просто смотреть самыми грустными в мире глазами на него, надеясь, что эту голову посетит хоть одна хорошая мысль и он перестанет хотя бы лезвиями пытать свое несчастное тело...       – Извини, Джимми, но... Можешь надеть штаны? – осторожно спрашивает он, пытаясь не смотреть ниже пояса. Хотя нет, все же отсутствие штанов его смущает очень сильно, просто даже из-за факта некой наготы...       – Ааа, штаны... Блять, извини. – пробубнил парень, растирая свои виски и скулы, направляясь в комнату. Габриэль проследовал за ним.       Еще с коридора тянулся шлейф курева, а тут он стал еще сильнее. От Джимми самого не очень приятно пахло, но это уже было из-за наркотиков, тут даже душ не помогал. И удивительно, ведь окно было чуть ли не нараспашку, из-за чего у Габриэля немного дернулись плечи. На улице почти ноль, а Джимми будто вообще все равно... Хотя почему "будто"?       Особых элементов интерьера почти не было, только один шкаф, в котором хранилось, наверное, все, что не хранилось на полу. Вместо кровати на полу лежал матрас, на нем скомканное одеяло, две подушки и плюшевая игрушка в виде овечки. Необычно милая вещь посреди хаоса. Пол был завален хламом и мусором: пустые бутылки из-под воды, пустые банки из-под пива и энергетиков, салфетки, какие-то пакетики, причем на вкус и цвет, шприцы, окурки, упаковки от сигарет, немытые кружки и стаканы, блистеры из-под таблеток, грязная одежда, пластиковые бутыльки из-под всяких средств для обработки ран, пластыри, салфетки кровавые... Может это даже не все, но бардак был размером с комнату. К "кровати" Джимми, естественно, была расчищена небольшая дорожка. Но Джимми направился к шкафу. На шкаф были пластырями приклеены какие-то плакаты с его любимыми группами, Габриэль таких вовсе не знал. Он достал оттуда пару спортивных штанов и сразу же надел. Габриэль же, перешагивая мусор, подошел к окну. Он сделал парочку глубоких вдохов, то ли чтоб дать носу надежду на лучшее, то ли чтоб успокоить колотящееся беспокойно в груди сердце.       Джимми самого все же стоит описать подробнее. Он парень двадцати трех лет, на пару сантиметров ниже среднего, с крашеными в блонд волосами, что торчали во все стороны и в самых длинных прядях на затылке достигали плеч, с прилично отросшими корнями, бледный как смерть, сутуловатый, зеленоглазый, но под глазами этими болезненно большие синяки, вся его бледная и худая рожа в каких-то болячках и корках, то ли от наркоты, то ли он свои прыщи до крови раздирает на нервной почве, губы у него сухие и покусанные в кровь, кадык сильно торчал, как и ключицы, были у него по всему телу какие-то непонятные синяки, руки усыпаны шрамами от колодцев, задувами, следами от иглы, пальцы длинные и тонкие, с ободранными заусенцами, левое бедро у него практически все до колена в шрамах, правое бедро отделалось, не дойдя даже до половины, хотя резался он вплотную, шрамик ко шрамику, ноги ниже колена тоже не избежали иглы и синяков. Весь он был костлявый и весь в чем-то. Было у него несколько татуировок, проколоты уши, язык и он говорил, что прокалывал пупок, хотя сам Габриэль никогда не видел. Был еще когда-то пирсинг левой брови, но в пьяном угаре он себе эту бровь как-то расшиб. Обычно он носил очки, но точно не сегодня. Джимми действительно выглядел как очень жалкий, чумазый и ободранный котенок. Ну как, котенок... Скорее чупакабра. Страшная и жалкая.       Несмотря на, видимо, вообще все в его внешности, что-то Габриэль находил в ней приятное... Весь Джимми вызывал скорее жалость, чем отвращение, но даже не это он имеет в виду, когда чувствует какой-то далекий, легкий восторг, который бывает, когда видишь очень красивого человека, когда на него смотрит. Ну... Конвенциально красивым Джимми вообще никогда не был. Может, это были его черты лица... У Джимми был прямой нос с высокой переносицей, тонковатые губы, острые скулы из-за худобы, но при всем при том было в его лице что-то неуловимо мягкое... Габриэль бы никогда этого не описал. Вот как бывает, красоту можно найти и в наркомане... Красоту исключительно по-дружески! Джимми ему не нравится! Любви нежной и искренней достоин только Бог!       Габриэль передернулся от холода вновь. Он поежился и прикрыл окно.       – Тебе не холодно? – мягко спросил друга, оборачиваясь на него.       – Не-а. – тот покачал головой.       Удивительно...       – Так что ты хотел? – спрашивает Джимми, устало опираясь на шкаф. Он щурится, глядя на друга. Плохо видит.       – На самом деле, много чего... В первую очередь помочь тебе с уборкой. – Габриэль мягко улыбнулся, сложив руки в замок у груди. – Ты же не против?       – Бляяяять, уборка... – Джимми устало простонал. – Прости ради бога, но сил у меня вообще никаких нет. Я еле встал сегодня.       – Сколько ты чист? – со вздохом спросил священник, как всегда нежный, как теплое масло.       – Ну... Дня два или типа того... – пробормотал Джимми, сделав пару шагов в сторону матраса, и рухнулся на него трупом. – Мне так хуееево... – жалобно протянул он.       Вздох. Видимо, с деньгами все очень плохо.       – Так, тогда давай по-другому. – Габриэль подходит ближе. – Я принес мусорные пакеты. Я буду складывать мусор в пакет, а ты будешь его держать и говорить, если что-то надо оставить. Хорошо?       Джимми на него посмотрел измученным взглядом. Его ломает ужасно. Так плохо, что смерть кажется раем. По всему его нутру разлилась абсолютно черная смола, и он в ней просто захлебывается, так мучительно, но невероятно медленно. Как будто прямо сейчас из его пор вытекает эта отрава и растекается по этой ненавистной квартире. По капле омерзительной жижи в минуту. Мало сказать, что у него просто нет сил. У него их вообще отрицательное колличество. Ему даже думать тяжело. Невыносимо тяжело думать о новой дозе, которую он себе пока не может позволить. Состояние не позволяет заработать вообще никак. Состояние вообще ему ничего не позволяет. Но ужасно страшно хочется уколоться... Страшно не то, что он будто умрет, хотя час назад плакал именно из-за этого, сейчас ему страшно, что это вообще никогда не закончится. И вот нет уж, извините, но какой-то душ и какая-то уборка вообще не выглядят как варианты спасения. Пару грамм бы, а не вот эта вся хуйня...       – А их вообще обязательно держать?       – Ну если ты совсем не можешь, то хорошо, я сам справлюсь... – Габриэль вздохнул и вернулся в коридор, за пакетами, которые он нес в кармане пальто, и за шарфом, ибо сейчас замерзнет насмерть в этом склепе.       Джимми не может смотреть на то, как его друг, все еще подрагивая от холода, пыхтит над уборкой этого свинарника. Он отвернулся меньше чем через минуту. К постоянной дрожи его тело уже привыкло, под мефедроном у него сильно дергался левый глаз и уголки губ. Челюсть немного отпустило, но говорил он все равно скомкано и с неким надрывом в голосе. Этот надрыв его ужасно раздражал, словно внутри его от эмоций аж трясет, а на самом деле он едва рот открывает. Ну и жалкое он зрелище, от и до... Неспособный даже помочь убраться а своем доме. Шуршания хлама и пакетов его изводили. Словами не описать, как ему было стыдно и тошно за то, какая он ленивая сука.       Габриэль для него – это что-то абсолютно из ряда вон... Мало сказать, что он просто особенный. Он исключительный. Высокий, стройный, обворожительный шатен с волосами забавно и элегантно вьющимися длинными волнами, и эти его голубые глаза, мягкая улыбка... Он прекрасен, но этого мало сказать. Кто-то скажет, что Габриэль самый обычный из всех обычных людей, что он какой-то якобы непримечательный и такой как все, но они соврут! Джимми никогда не общался с такими людьми. Такими... ну... эти люди просто иного уровня. Джимми тот еще болтун и скачущая вокруг всех подряд псина, но Габриэль всегда был кем-то, с кем Джимми даже не попытался бы заговорить, и дело даже не в его профессии... Габриэль – хороший мальчик. Такой хороший, что к нему даже подходить боязно. Раньше бы Джимми закатил на него глаза, ибо в школе таких мальчиков ему, балбесу эдакому, ставили в пример. Но он вырос и буквально трепещет перед великим и неотразимым Габриэлем, что снизошел к нему. Нет, это утрировано, но Джимми действительно в шоке, как Габриэль вообще его терпит. Того самого Джимми, у которого самые худшие шутки на свете, который совершает каждый из смертных грехов ежедневно как рутину, у которого от абсолютной депрессии до истерики с швырянием всего подряд о стену пару грамм по вене, с которым невозможно просто взять и пообщаться, хотя его просто разрывает от желания проводить свой каждый миг хоть с кем-то, кому не все равно. Это какой-то анекдот... Габриэль за него молится и советует пить святую воду, чтобы Бог облегчил его страдания... А Джимми еле держится, чтобы не написать ему какую-нибудь самую пошлую вещь на свете. Это не просто огонь и вода, это хуй и трамвайная ручка – из общего только отдаленно похожая форма. И Джимми, естественно, тот еще хуй.       Влюблен он в Габриэля безнадежно. В буквальном смысле. Ему вообще ничего не светит. Католики, чтоб их в рот ебали, считают, что священники вообще право на любовь и личную жизнь не имеют. Тем более на любовь однополую. Тем более с кем-то вроде Джимми. Он просто отвратителен, и, если честно, он встречаться с собой и сам бы ни за что не захотел. Он непредсказуем, болен на голову и просто невыносим. А Габриэль... Габриэль это Габриэль. Это другое.       То ли с ненавистью, то ли на грани плача Джимми слушал, как священник тихо вздыхает, подбирая с пола очередной кусок мусора. Тяжело описать это абсолютное бессилие... И как тошно! Пару грамм бы, пару грамм бы все в миг исправили... Может быть есть еще пару грамм где-то, может он забыл...?       И с каждой секундой эта мысль звучала все громче: "Я точно где-то должен был забыть хоть пару грамм! Ну быть такого не может, что все проебал! Оно где-то там, оно там точно есть!". В какой-то момент это даже вселило в него силы двинуться ближе к краю матраса и начать перебирать мусор... Где-то должны быть остатки порошка счастья. Может быть, в один из разов, когда он, наплевав на все, хотел уже со всем покончить, оставил остатки в шприце? Да точно, обязан же, Джимми прекрасно знает, что забыть он может что угодно... Но о нужде своей забыть он ни за что не смог бы.       Габриэль глядит на него удивленно. Все-таки хочет помочь?       – Давай я тебе помогу... – сказал он, вставая с места. Пакет, как и молодой человек, передвинулись в другую сторону.       Пока Джимми отчаянно искал забытые граммы, Габриэль убирал крупный мусор. Правда, все шприцы были пустые, и пакетики чуть ли не вылизаны... Но Джимми физически не мог отчаяться – мефедрон это вам не безнадежная влюбленность, без него ему пиздец, а без влюбленности было бы только лучше.       Постепенно Джимми съехал на пол, на четвереньках ползая из стороны в сторону, кидая в сторону мусорного пакета то, что его никак не порадовало. Работа действительно пошла быстрее... Габриэль, правда, может и невинный святоша, но не идиот: он уже понял, что такой страстью к уборке Джимми обязан ломке. Видно же, как он с безумными глазами трясет шприцы, щурится, пытается хоть капельку найти, хоть пылинку... Может быть, идея для него казалось хорошей, может быть, все это в чем-то даже эффективно, но это дело Габриэля только расстраивает.       Постепенно масштаб помойки уменьшался, но все же... Джимми молчит, ищет свою последнюю надежду и даже не смотрит на него хоть изредка... Как-то он это себе иначе представлял.       Спустя примерно минут сорок, мусора на полу в спальне почти не осталось. Габриэль тер замерзшие ладони друг о друга с мыслью "лучше замернуть, чем задохнуться". Хотя, будто к запаху он снова более-менее привык. Джимми же, собирая коленями всю пыль, пополз в ванную. Продолжил поиски... Правда, там уже такого ужаса не было – пара-тройка шприцов возле раковины казалась пустяком. И там ничего нет. Ни в ящиках, ни под ванной, ни возле туалета – нигде. Пустые шприцы тоже полетели в мусор. Но надежда еще осталась, верно...? Есть же кухня! Там точно должно быть хоть что-то!       Габриэль глядел на это с полными боли глазами. Глядел на то, как Джимми, уже хотя бы на ноги встав, роется в ящиках на кухне, пытается расшатать подоконник, уже чуть ли не бьется головой о стену... И, честно говоря, он сам боится, что будет дальше. Если Джимми найдет что-то, он правда что-ли будет... ну... употреблять? А если не найдет? Смотрел он на это все с замирающим сердцем да молитвой в мыслях. Просил Господа хоть как-то помочь Джимми... Но разве из этой ситуации вообще есть выход?       Нет, выхода нет. Ни единого микрограмма. Это конец. Джимми встал посреди кухни, не обращая внимания на гору немытой посуды, в последний раз растерянно огляделся. Уже последние пару минут слезы так и наровили хлынуть из глаз. Он медленно побрел обратно в комнату, рухнул на "кровать" и разревелся. И, Господи, как же он ревел! Громко, с болезненными стонами, отчаянно, слово через час умрет взаправду, свернувшись калачиком! Вид просто невыносимый. Из него кости торчат, да он последние два дня только и делал, что спал да плакал. Габриэль стоит над ним, не зная, куда девать себя... Почему-то в семинарии ни единого слова не было о том, как с точки зрения теологии бороться с наркозависимостью... Звонить в больницу? В дурдом? Какие молитвы есть против ломки? Как передать чистоту души по блютузу? Габриэль мнется. Что ему говорить? И больно смотреть, больно и стыдно слушать эти завывания, как холодно и как дурно пахнет!       Вдруг, странное осознание его посетило. Джимми может и сам не в восторге от запаха: смесь химозной мочи, курева, пыли и грязи. Ему тоже холодно, он-то вообще по-летнему одет. Ему тоже наверняка неприятно и стыдно... И не его это вина. Он-то не виноват. Он-то не хотел, чтобы так все вышло. Чего хотел Джимми? Явно не всего этого... Смотреть на него нужно не как священнику на громкого и неприятного грешника, а как человеку на человека. Габриэль в смятении. Есть в его душе один порыв, которого его религиозность не желает... Но сейчас же он не Святой Отец, а вроде как друг?       Габриэль присел на край матраса. Осторожно, боязливо положил руку на плечо этого хныкающего и воющего нечто, готовый в любой момент ее отдернуть.       – Джимми... Мне жаль. – а что сказать-то он и не подумал. Снова стало очень стыдно и неловко.       Сам Джимми же ничего и не сказал, только будто на миг замер и вновь зарыдал.       – Блять...! – всхлипнул тот. – Блять, я... Я такое уебище...       – Не говори так. – Габриэль вздохнул. Неловко так... Он совершенно не знает, что сказать. И неспокойно так, и жалко, и больно, но... что сказать? И где же Бог сейчас, когда он действительно кровь из носу нужен?       Джимми вновь провыл что-то невнятное.       – Ну тише, тише... – Габриэль осторожно придвинулся ближе, – Бога ради, прошу, только не говори так... – положил вторую руку наркоману на плечо и прислонился ближе. – Пожалуйста, только потерпи. Терпение, мой друг, еще совсем немного...       Получилось что-то вроде объятий. Настолько неловких, несуразных и неправильных, как и вся эта ситуация. Как и два этих идиота.       – И будет лучше? Не ври, сука, никогда не становилось лучше... – всхлипывал Джимми. Вроде послушаешь его обычную речь, и кажется, что он на грани, а вроде и сейчас послушаешь и скажешь, что раньше его интонация надрывной и не была... Весь он маленький и жалкий. – Никогда, блять... Никогда. Ни разу ни после дозы, ни без нее мне не стало лучше, блять, ни разу! Все становилось только хуже, хуже, хуже! – и вот он почти кричит.       – Не может быть, чтоб это было так всегда... – Габриэлю становится страшно, но не за себя. За свою веру в лучшее... Он прижимается к Джимми сильнее, наперекор рациональному позыву отпрянуть. – Давай... Давай я позвоню в скорую. Там тебе точно помогут. Тебе станет лучше, там тебе дадут поесть, поспишь даже...       – Сил моих, блять, нету спать... – слабо всхлипнул тот, дрожа как осиновый лист. – А потом что? А? А потом я вернусь и по новой...       – Джимми! Нельзя так, Джимми, нельзя... – бормочет шатен. – Пожалуйста, послушай меня... Прими ты уже помощь. Ты разве не хочешь, чтобы это все закончилось?       – Я... Я ширнуться хочу! – ныл тот.– Мне уже похуй, до пизды мне, я хочу, чтобы эта ебаная хуйня из-под куста оказалась во мне!       – Нельзя так, так просто нельзя... – как зачарованный повторяет Габриэль. Это начинает его злить. Он и так, и так повторяет, что нельзя, нельзя, нельзя... Ничего нельзя. А Джимми противится, кричит какой-то полный бред, спорит! Ну какие тут споры, когда нельзя и все?! – Ты не понимаешь разве? Точно станет лучше! Просто хватит употреблять, хватит поганить свое здоровье! Остановись! Тебе же так плохо, просто прекрати тратить свои силы на это!       – Ты, блять, тупой или что? – Джимми процедил сквозь зубы, оттолкнув Габриэля. – Я по-твоему долбаеб? Я по-твоему совсем без мозгов?! Если б я, блять, мог так просто взять и прекратить, я бы это уже сделал года два назад, когда меня пиздили ногами до кровавых синяков! – от пережатых связок уже болит горло, и долго кричать его не хватает. Голос хрипнет, и звучит это только хуже. – А ты весь правильный в белом пальто сидишь и думаешь, что мне пиздец как нравится такая жизнь! Я кто вообще по-твоему?!       Глаза Габриэля округлились, что-то кольнуло в груди от той злости и отчаяния, с которым на него смотрит Джимми. Он тоже злится... О Боже, Габриэль злится? Он сам отпрянул от вмиг накатившего ужаса... и бессилия, бессилия, бессилия! Что делать? Что говорить? Он же действительно понятия не имеет, как себя чувствует Джимми, и злится на него!       – Боже мой... – пробубнил он, неловко складывая руки в замок на груди. – Прости пожалуйста, Джимми, я... Я не хотел, правда... – он отчаянно ищет слова, пытается сказать честно и правильно, но выходит ли у него вообще хоть что-нибудь? – Я действительно не понимаю, через что ты проходишь... Извини, Бога ради, прости меня грешного...       – Да? Думаешь такой ты умный, чтоб решать проблемы, в которых ты даже, ебаный в рот, не разбираешься? – цыкнул Джимми, вытирая слезы. Гнев почти остановил его истерику. – Просто... Просто прояви эмпатию, понимание, знаешь? Мне плохо... Я не хочу знать, что это точно или не точно закончится, я хочу чтоб мне стало легче прямо, блять, сейчас!       – Ну ты же знаешь... – Габриэль вздыхает. Ему страшно подобраться ближе. – Я... Видимо я правда не могу ничем помочь. Извини...       – Вот и не пизди, блять. – надрывно пробурчал Джимми, отворачиваясь. – Просто... Просто скажи... скажи что тебе не наплевать. – снова ему хочется плакать от безысходности и жалости к самому себе, и он, блять, обязательно об этом поплачет еще столько раз, сколько чисел нет на свете.       И снова потекли слезы. Причины его рыданий меняются чаще положения стрелок на часах, и вот он снова всхлипывает. Жалкий, мерзкий уебок. Обматерил того, кого с такой болью ждал, по кому так сильно страдает.       Габриэль смотрит на него в замешательстве, но не без боли и жалости в глазах. Он... он ничего не знает. Совершенно. Никто и нигде его не готовил к тому, что будет при попытке кому-то по-настоящему помочь. Не было ни в пед колледже, ни в семинарии ни слово о том, как на самом деле общаться с людьми в беде. Искренне и от всей души, а не по бумажке...       Он придвинулся ближе и приобнял Джимми снова, в этот раз гораздо больше думая о своих словах и действиях. Он стянул с себя шарф и обмотал его вокруг дрожащих плечей Джимми.       – Мне не все равно. – тихо признается, чувствуя, как все тело под ним трясется. – Поэтому я так сильно хочу тебе помочь.       – Да засунь себе эту помощь в пизду... – протянул Джимми. – Просто побудь ты рядом! Сделай вид, что тебе это важно...       И ему снова как-то неприятно. Все-таки они друг друга плохо слышат... Может, слова действительно плохой способ коммуникации. Вопреки внутреннему мандражу и неприязни, не понятно откуда взявшейся, к чему и почему, его руки полностью обвивают грудь несчастного наркомана. И это гораздо труднее, чем кажется – пахнет от него просто ужасно, он весь холодный и костлявый, лицом к его волосам вообще прикасаться не хочется... Но сочувствие сильнее запаха мочи и сигарет.

***

      Почти вся посуда перемыта. Джимми будто в каком-то трансе трет кружку мочалкой, сидя на стуле напротив раковины. Габриэль уже успел сходить в ближайший магазин, и он не купил ничего из того, что просил Джимми – только съедобная, вкусная еда, никаких, вашу мать, сигарет с вишней и пива. Сам наркоман, с другой стороны, вроде не сильно растроен: сидит, намывает свои кружки и не мешает. Габриэль скачет у плиты – нужно каким-то образом на одной сковородке пожарить мясо, овощи и смешать это все с макаронами и каким-то соусом, что он, честно признаться, купил, а не приготовил. Джимми, кажется, вообще впервые за пару месяцев чувствует запах нормальной еды. Он включает кран и смотрит, как вода вспенивается и по замерзшим рукам вытекает, вытесняя мыло. Смотрит, забывая моргать. Завис. Его временная домработница же пытается не допустить падения ни одного куска чего-либо на плиту, пока в небольшой сковородке болтается обед. Готовить он умеет хорошо и вкусно, в общежитиях разного толка он вообще живет лет с 17 и по сей день, поэтому навык был ему жизненно необходим.       Джимми, прикрыв глаза на момент, повернулся к Габриэлю, и болящими, слезящимися глазами смотрит за его хлопотами. Хочется прям сейчас на нем жениться... или выйти замуж? Без разницы. Просто чтобы так было всегда, чтобы его хоть кто-то с ложечки кормил, гладил по голове и приговаривал: "Молодец, умница, кушай". И больно так... Никогда этого ничего не будет. И поглаживания по голове он себе придумал, Габриэль его в целом лишний раз трогать не хочет. А кружка уже чистая. Бессмысленными движениями он выключает воду и сливает ее в раковину, со стуком ставит кружку на столешницу.       – Я все помыл. – пробубнил тот.       – Умница, теперь налей воду в чайник и поставь кипятиться... – говорит Габриэль, не глядя на друга.       Джимми молча кивает и медленно исполняет просьбу. Не любит он чай пить, пускай и в Великобритании его считают за это еретиком и изменником родины. Дай бог выпьет кружку какого-нибудь химозного говна из пакетика, все равно игра не стоит свеч. Вот что стоит свеч, так это пару грамм мефедрона...       Шум кипения воды и шипения сковородки не перебивает навязчивого желания. Просто он, видимо, уже устал плакать и кричать. Вместо этого медленно сходит с ума.       Джимми отъехал на стуле ближе к столу. Он вообще не помнит, как его стол выглядит чистым, но, оказывается, он белый. Тупо смотрит в спину другу. Какой же он... Прогнать бы его по вене.       Вскоре на столе стоит две тарелки с горячей лапшой с курицей, брокколи и помидорами. Как же это потрясающе выглядит... По сравнению с полуфабрикатами, что Джимми ест последние пару лет, это – шедевр кулинарии. Он поднимает глаза и видит, как Габриэль немного неловко улыбается и ждет реакции вслух.       – Заебись. – все, что может выдавить из себя этот придурок. – Я повару руки целовал.       – Ой, лесть – очень страшная вещь. – Габриэль плохо прячет смущение и гордость. – Приятного аппетита.       – Мерси. – Джимми тянется за вилкой.       По ощущениям это вкуснее чем все, что Джимми ел вообще. Так ли это на самом деле или нет, его уж точно не волнует. Кусок за куском он жадно уплетает теплую, свежую, такую вкусную еду... Он чувствует себя как собака, которой впервые после объедков и хрящей дали дорогущий кусок мяса с яичным желтком и витаминками. Пускай его восторг не настолько яркий, пускай в лице он не изменился вовсе, но это согревает его изнутри.       Габриэль не осознает, что пялится на друга с глупой улыбкой. Приятно так... Он действительно сделал что-то приятное и полезное. Есть свое собственное блюдо всегда гораздо легче, зная, что не одному ему оно нравится.       Стала грязная, серая и холодная кухня какой-то чистой, теплой и уютной на эти жалкие мгновения. Голод сменился сытостью, страх – облегчением, пускай и временным.       – Скажи... – начал Джимми, вытирая губы тыльной стороной ладони. – Ты это делаешь ради меня? Не ради какой-то великой миссии или типа того, а потому что тебе... ну... тебе это важно? – он осторожно глядит на друга, боясь увидеть на его лице тень сомнения.       – Да, я делаю это ради тебя. – Габриэль кивает незамедлительно. Но сам он не понимает, врет или нет.       Джимми потупил голову, глядя на полупустую тарелку.       – Ну... Спасибо, наверное.       – Не благодари. – улыбнулся Габриэль.

***

      Тепло и чувство удовлетворения иллюзорны. Габриэль так и не узнал, чем Джимми занимался после его ухода, чтобы заработать на заветные граммы. Но шарф оставил ему. Все равно он его в жизни от едкого запаха наркомана не отстирает ничем, даже святая вода тут бессильна. Джимми же зароется лицом в этот шарф и будет плакать, причины могут быть разные, но преимущественно от стыда. Стыдно, что он так и не стал лучше за эти жалкие месяцы их дружбы. Как бы он к нему не тянулся, все, что ему остается – плюшевая овечка, что так напоминает его, синий клетчатый шарф и разочарование. Разочарование сильнее жалкой любви. Эти чувства даже любовью стыдно назвать. Влюбленные совершают подвиги, а Джимми...? Только грехопадение.