Salvation

Минги сидит на обеде в университетской столовой и понуро пьёт свой апельсиновый сок без сахара. Он терпеливо ждёт, когда же с очередного зачёта вернётся лучший друг — и хоть Юнхо, конечно, снова будет ненавязчиво просить Минги запихнуть в себя что-то больше, чем две ложки пресного супа с обезжиренной рыбой и рисом, но с ним хотя бы будет спокойнее. Спокойнее — а не так, как сейчас. Потому что Минги, оставшись наедине, едва может совладать с собственными мыслями — помогает разве что гул окружающих его студентов, которые, как ему кажется, только и делают, что обсуждают скатавшийся тональный крем на его лице, нанесённый в очередной позорной попытке скрыть рубцы от акне, проходящие отвратительной косой дорожкой почти по всей его щеке.  — Извини, что задержался, профессор Ли всё никак не хотел отпускать меня без дополнительных вопросов, — Юнхо подходит к нему сзади, мягко касаясь плеча в дружественном приветствии; его тактильность плотным покрывалом ложится на Минги, каждый раз грозясь удушить. — Ничего, — он старается отвечать бодрее, но выходит плачевно, — я взял тебе суп с клёцками, ухватил последнюю миску. Юнхо мягко благодарит его и смотрит в глаза — по привычке пытается считать то, что Минги чувствует прямо сейчас. Однако, не найдя там ничего, кроме плотной серой завесы, которую Минги научился ставить, чтобы ерундовый разговор не превратился в бесплатный сеанс психолога, всё же приступает к еде. Они обедают молча — и вдруг эта тишина почему-то кажется Минги опасной. Она всегда пугала его, пробуждая в голове собственные мысли, которые ныли и болели, подобно застарелым синякам. Сок начинает казаться слишком кислым, а при взгляде на еду Юнхо становится так тошно, что Минги не на шутку мутит. Ему надо отвлечься, поговорить о чём-нибудь, но слова застревают в горле глупым слеплённым шаром, и от этого Минги воротит ещё больше. Сжав в пальцах недопитый сок, он спешно начинает собирать вещи, по привычке стараясь держать взгляд опущенным. — Мне надо передать записи Чевон, я одолжил их у неё позавчера, — он знает, что его ложь звучит чертовски неправдоподобно, но ничего не может поделать с тем, что привычный кислый вкус во рту и пульсирующее давление в висках подгоняют его поскорее скрыться. Юнхо смотрит на него озадаченно и даже беспокойно, но ничего не говорит, позволяя себе лишь один тихий вздох. Уже у выхода Минги хочется безудержно завыть — он снова позорно сбежал. *** Это началось почти сразу после поступления в университет, но кажется, что преследовало его всю жизнь. Минги не может точно сказать, что послужило толчком к тому, как из обычного резвого парня, любящего воздушные пудинги, он медленно стал скатываться туда, где затоптанно лежит сейчас. Кажется, что в один момент в голове что-то щёлкнуло, и всё вокруг стало казаться слишком опасным, острым и чуждым: все начали пристально смотреть на недостатки его фигуры, которые Минги стал в разы судорожнее и скрупулёзнее скрывать под слоями оверсайза, на следы от подростковых прыщей, а прохожие на улице презренно оборачивались на его низкий — отвратительно сиплый — голос. В моменте он почувствовал себя настолько беспомощным и жалким, что мозг тут же принял эту установку как единственную верную; и теперь каждая неудача, промах или ошибка были для него лишь прямым и прочным доказательством того, что он и сам был каким-то бракованным, словно сделанным наспех из тех косых деталей, что валялись в остатках.  И казалось, что единственный светлый проблеск в параде собственных суматошных мыслей, водящих мрачные хороводы траура в голове Минги, не померкнет в его глазах — потому что Юнхо никогда не отворачивался от него, раз за разом терпеливо поддерживая его при очередном падении. Но Минги и здесь оказался худшим — смешиваясь с противной буклькающей жижей отвращения к себе, в его сердце стали растекаться тёплые чувства; он хотел быть к Юнхо ближе, хотел, чтобы он был не просто спасением для Минги, а чем-то большим, кем-то, кто будет искренне любить его. Но в этот же момент от этих чувств буквально тошнило — Юнхо и так многое делает для него, и думать о чём-то настолько эгоистичном, как романтическая любовь к себе, было для Минги омерзительным.  Он заходит в туалет и машинально открывает кран, набирая в ладони холодную воду. Брызжет себе на лицо, стараясь не смыть тон, а потом смотрит в зеркало — и едва не скрипит зубами от того, какие измученные и одновременно жалкие глаза смотрят на него в отражении. *** Юнхо встречает его на пороге своего дома; просторного, светлого и уютного. Минги он нравится — чужой диван кажется в два раза мягче собственного, и ему, иногда случайно засыпающему под боком у Юнхо вечером, даже сны снятся хорошие — в них он никуда не бежит, не прячется, тревожно оглядываясь по сторонам бесконечного лабиринта, и не кричит во все горло от несуществующей боли. Может, её заглушает чужая широкая ладонь, втайне поглаживающая волосы Минги, но крепкий сон не позволяет ему узнать об этом.  — Ты завтракал? — Юнхо специально заглядывает в глаза, когда они останавливаются около кухонного стола; смотрит без агрессии и упрёка, лишь безмолвно прося сказать правду. — Нет, — и Минги действительно не может лгать, смотря в тёмные и мягкие глаза напротив. Себя обманывать легко, а вот от лжи для Юнхо становится противно, и Минги, научившись на прошлых ошибках, старательно пытается не увиливать от вопросов.  — Я погрею тебе рис, — поймав чужой взгляд, полный скорбящего смирения, он вдруг цепляет чужие пальцы и ласково сжимает их, — совсем немножко, вот увидишь. Минги кивает — Юнхо не сделает ему плохо, Юнхо лишь позаботится.  Минги не любит даже думать о еде: она вызывает у него такое непреодолимое чувство вины, что поначалу он совсем не мог с ней справиться, то и дело очищаясь от съеденного обеда в туалете. Не помогло даже заклеенное зеркало в ванной — каждый лишний килограмм он научился не просто видеть, а чувствовать. И теперь не только воспалённое сознание, но ещё и тело воспринимает еду как что-то, способное сделать только хуже — ведь вслед за каждым кусочком Минги будет полнеть, и тогда даже добродушный Юнхо хоть и будет пытаться скрыть свою неловкую неприязнь, но в душе всё равно отвернётся.  — Минки? — чужой ровный голос окликает его мягко, будто аккуратно вытаскивая за плечи из-под толщи воды. Юнхо ставит перед ним миску с рисом; она и правда выглядит небольшой, но Минги, заметив покрошенные сверху водоросли, не может сдержаться от того, чтобы не сжать губы в тонкую полоску, мысленно готовясь к новой пытке едой. — Тебе не надо есть всё, — Юнхо, поставив рядом свой завтрак, в разы внушительнее чужого, медленно проводит по худой спине Минги, успокаивая, — я буду рад, если съешь две ложки, хорошо? Минги не хочет расстраивать его; и поэтому послушно пробует рис, стараясь концентрироваться не на собственном мерзком жевании, а на тёплых руках, всё ещё поглаживающих его по лопаткам.  — Молодец, — тихо хвалит его Юнхо, когда первая ложка заканчивается. Он и правда искренне, неподдельно рад — пусть даже Минги пока что ест только из его рук, без опаски воспринимая одни лишь фрукты, это уже даёт надежду на спокойствие. Юнхо надеется, что его присутствие рядом действительно помогает. Он ходит по тонкой грани, стараясь примешать в свою безобидную поддержку каплю своих настоящих чувств, терпеливо жмущихся в груди. Наверное, даже если бы Минги не был таким хрупким в его руках, признаться первым всё равно было бы тяжело — и поэтому Юнхо молчаливо старается вложить частичку своей любви в каждое своё действие. Минги, погружённый в свои мысли, обычно не видит ни одного сквозящего намёка в их крепко сцепленных руках или нежных касаний к щекам — и Юнхо считает, что так даже лучше. Любовь может настигнуть Минги тяжёлым грузом, тянущим его ещё ниже, заставляя его страшиться, низко опускать голову и судорожно закрывать свою душу на все семь замков, которые Юнхо так долго и кропотливо пытался отпереть.  Ведь в памяти всё ещё свежи воспоминания о том, как Минги, грозно ощетиниваясь на каждый вопрос о своём самочувствии, не мог сдержать собственной агрессии, испуганным зверем глядя на Юнхо. Он уходил от прикосновений, нервно кусал губы и всё время твердил, что с ним всё в порядке — и это губительное упрямство ранило, заставляя продолжать беспокоиться за Минги, но теперь уже молча.  Им потребовалось немало времени, чтобы прийти к тому, что они имеют сейчас. Это очень ценно — когда Минги не просто терпит аккуратные объятия как своеобразную чужую попытку помочь, а действительно расслабляется в них, ощущая покой. Он не противится помощи — покорно принимая заботу о себе, он смотрит на Юнхо без прошлой агрессии, а лишь с плескающимся на дне тёмно-карих глаз сожалением и благодарностью. А Юнхо успокаивает, не требуя ничего взамен — ему лишь хочется, чтобы Минги просто оставался рядом. Его большое трепетное сердце желает дарить любовь; в голове трещит стойкое желание дать Минги посмотреть на себя глазами Юнхо — наконец убедить его в том, что нет никого драгоценнее, лучше и любимее. Что ни с кем другим не хочется проводить поздние ласковые вечера, в обнимку смотря шоу про путешествия, никого другого не хочется оберегать от любых проблем и поддерживать даже при малейших неудачах. Но Юнхо стойко терпит, сдерживая свою танцующую белым пламенем любовь — и поэтому лишь тихо, на грани с шёпотом произносит: — Ты большой молодец, — и когда на губах Минги складывается прозрачная, совсем невесомая улыбка, адресованная ему, в груди что-то разрывается светящимся счастьем, ликуя от маленькой победы. *** Собственная спальня отдаёт холодом и сухостью: помятые вещи валяются в хаотичной мозаике на полу, пустые бутылки из-под газировки и алкоголя около тумбочки звенят каждый раз, когда Минги задевает их босыми ногами, найдя в себе силы встать с кровати. Вся чувствительность обостряется — свет, тускло горящий в лампе на столе, кажется слишком ярким, а вибрация телефона где-то под ухом отдаёт по вискам. Минги впервые не хочется принимать видеозвонок от Юнхо — слишком тяжело снова сдерживаться, чтобы не опустить виновато глаза и не начать бессмысленно извиняться, расстраивая Юнхо ещё сильнее. Минги пока не может убедить себя в своей невиновности в том, что силы сегодня совсем на нуле, но заторможенное сознание хотя бы верит, что небольшой разговор Юнхо не повредит ему. Юнхо — не опасность. — Минки? Ты спал? — на экране появляется знакомое лицо; тёмная чёлка смешно убрана со лба какими-то дешёвыми цветастыми заколками, а на лице подсыхает уже знакомая увлажняющая маска, которую Юнхо часто наносит на них обоих, если Минги приходит переночевать у него. На плечи лёгким покрывалом ложится хрупкий комфорт, и дышать становится и правда легче. — Дремал только, — честно отзывается, невольно повышая яркость на телефоне, чтобы лучше видеть Юнхо. — Как ты сегодня? — тихий, осторожный вопрос; боясь спугнуть Минги, он говорит совсем аккуратно, тут же готовясь отступить и увести тему в какую-нибудь безопасную ерунду.   Видеозвонки были идеей Юнхо — и на удивление Минги действительно стало легче выговариваться, когда он видел родное лицо напротив, выражающее глубокое спокойствие, приправленное мягкой, пушистой заботой. Юнхо потрясающе владел тонким искусством — умел разговорить, оживляя ссохшееся от тоски сердце, но никогда не давил. — Не знаю… — Минги не врёт, но и не рвётся вывалить все навязчивые мысли, тревожной каруселью крутившиеся у него в голове весь день. — Дома стало холоднее. Юнхо напрягается — если Минги почувствует опасность в собственном доме, это будет серьёзной проблемой. Может быть, у него просто скопился мусор; они вместе убирались у Минги в конце прошлой недели, но не успели домыть посуду, и Юнхо отчего-то кажется, что она так и лежит там мёртвой горой, мозоля глаза. Укол вины за недостаточную заботу растворяется сразу же, как только Минги снова начинает говорить, и на этот раз его голос становится более разбитым ещё на один тон: — Я знаю, что ты будешь недоволен, но мне снова сегодня весь день думалось про то, что это утомительно, — он сглатывает, собираясь с мыслями, — в смысле возиться со мной, хотя я… Он замолкает, оборвав предложение. Юнхо видит через экран — его даже сейчас пожирают эти мысли, и чужие тёмные глаза с крупными бликами как будто потухают, теряя яркость жизни. — Я не злюсь на тебя за эти мысли, хотя они неправдивые, — Юнхо старается держаться, но отчаянное, полупрозрачное паническое беспокойство всё сильнее прорезается в его голосе. — Я снова вспоминал, как грубил тебе раньше, — ему так стыдно за себя прошлого; вместо того, чтобы послушно принять заботу, дающую шанс на спокойствие, он огрызался и своенравничал, глупо пытаясь доказать Юнхо, что ему не нужна такая сильная опека.  — Это было давно, — он смиренно бормочет, поглаживая собственные костяшки так, как обычно делал, стоило им с Минги переплести пальцы. Они замолкают. Появившееся в начале спокойствие растворяется, оставляя после себя след горечи, кожным зудом ложащийся на кожу Минги и вынуждающий бездумно царапать сухую кожу заусенцев на пальцах. Он видит чужое лицо — не мрачное, но искренне сопереживающее, и от этого почему-то становится ещё больнее.  — В последнее время ты так бледен, — продолжает Юнхо, стараясь скрыть взволнованным вздох, — скоро зима, нам надо купить тебе тёплых вещей. У Минги от этого ком посреди горла вдруг начинает стремительно разрастаться. Он не понимает самого себя; сначала от голоса Юнхо, от его чистого и светлого лица становится немного спокойнее, а потом, как только он откатывается на прошлые собственные мысли, его будто бьют куда-то прямо в грудь — и дыхание спирает так сильно, что Минги приходится сосредоточиться на том, чтобы снова сделать вдох.  Они разговаривают ещё немного, прежде чем Юнхо, ласково попрощавшись и наспех смастерив из пальцев небольшое сердечко, уходит отдыхать. Минги окидывает взглядом комнату — ему хочется скрыться от пробирающего холода, исходящего от стен, закрыться где-нибудь в маленькой тёплой каморке и просидеть там вечность, пока все мысли в голове наконец-то не улягутся, дав ему возможность нормально жить.  Он, шаркая голыми ступнями по паркету, бредёт в ванную. Вода в раковине горячая, почти кипяток, но Минги всё равно подставляет под кран ладони, пытаясь отогреть их. Под мерный шум воды в голове так же бурно копошатся мысли, роя всё новые норы внутри сознания.  Минги мерзок — он не умеет ничего, кроме как бесконечно жалеть себя, позорно пытаясь разлюбить лучшего друга, явно не заслуживающего на своих плечах такой обузы, как он. С ним ведь и правда приходится возиться, словно с маленьким ребёнком — глядеть, чтобы он ненароком не заплакал от внезапно всплывших в голове мыслей, следить за тем, насколько хорошо сегодня Минги поел, достаточно ли тепло оделся. Забота Юнхо уже не раздражает, но делает как будто бы только хуже, беспринципно тыкая Минги лицом прямо в то месиво позора, которое растекается под ним и следует повсюду. Призраки своего прошлого поведения тянут к нему свои костлявые руки, заново окуная его в воспоминания: вот он металлическим тоном говорит Юнхо оставить его в покое, а потом сразу же зло смаргивает выступившие слёзы, вот он скидывает со своих плечей чужие горячие руки, пытающиеся расслабить напряжённые мышцы после очередного приступа тревожности, заставшего его прямо в туалете университета, а после этого всё равно прижимается к чужой груди, даже не пытаясь унять дрожь собственного тела. Минги помнит каждую такую мелочь — и это заставляет его руки нервно чесаться, а глаза то и дело смотреть на заветный бортик ванны, где за бутылкой шампуня лежит его облегчение.  Всё происходит быстро и машинально, будто тело само двигается, привыкая к наказаниям; Минги забирается в ванну прямо в одежде, неприятно морщась от холода дна, выкручивает горячую воду почти на максимум и ждёт, пока его тело намокнет, заставляя спутанные волосы неприятно прилипнуть ко лбу. Минги начинает мычать — бесцельно, глухо и тускло, будто последние крохи уцелевшей психики в панике пытаются убаюкать его, вернуть к жизни разбитой, жалкой колыбельной. Под тихую мелодию, почти полностью заглушаемую звуком воды, он нашаривает в самом углу заветное лезвие. Собственный хриплый голос задаёт ритм, и движения рук становятся лёгкими, простыми и элегантными — сетка заслуженных порезов выглядит правильной и донельзя подходящей полупрозрачной бледной коже.  Раз-два-три, раз-два-три — каждая алая струйка приносит эйфорию. Раз-два-три, раз-два-три — на душе становится не больно. Раз-два-три, раз-два-три — и изувеченная рука безвольно падает вдоль тела, пройдя благородный ритуал наказания.  *** [fixonn] мне приснилось что я умираю [fixonn] мне страшно юно  [fixonn] я пил соджу и потом все стало плохо [fixonn] я хочу спать и плакать и чтобы ты был рядом Минги едва попадает по кнопкам, потому что его пальцы мелко дрожат, а ресницы влажно слиплись — его тело знобит под двумя одеялами, но щёки горят так сильно, будто у него предсмертный жар. Он и правда выпил слишком много, уверенно намереваясь забыться хотя бы на один вечер в одиночестве, а потом крепко заснуть, сморённый градусом.  Но план потерпел крах; алкоголь не заглушал мысли и чувство холода, а спалось до кошмарного отвратительно, будто Минги находился под жестокой пыткой, где болезненно бьют шокером, если продремать больше десяти минут. Кровать промокла от холодного пота, простынь сбилась вниз, а самого Минги мучила жажда, но он не мог вырваться из пьяного бреда и добрести до кухни, чтобы хоть немного смягчить охрипшее горло, из которого то и дело вырывались тихие, но невероятно жалкие мычания.  Он не знает, сколько времени прошло; может, минута или целый час, потому что всё, что имело для него значение — короткие сообщения для Юнхо, про которые он, скорее всего, и не вспомнит наутро, но они хотя бы позволяют ему не окунаться в болезненный сон снова.  Юнхо — от одного лишь имени ему становится легко и плохо одновременно. Топкая благодарность тут же смешивается с разъедающей виной, которая пока что никак не хочет успокаиваться, сколько бы раз они это не обговаривали. Юнхо — последний оплот надежды Минги, то, на чём держится вся его жизнь, он один из немногих людей, в которых нет никакой опасности. Мозг Минги воспринимает его как лекарство — даже если Юнхо действует на него подобно тяжёлому наркотику, невольно подсаживая на себя и свою заботу.  Минги хочется перестать быть настолько зависимым и не тянуть их дружбу своим состоянием, но одновременно с этим об одной лишь мысли о потере Юнхо становится настолько плохо, что в глазах стремительно темнеет, а безвольное тело окончательно теряет силы, будто отказываясь продолжать бой за жизнь.  Юнхо дорог ему не только как единственное спасение. Минги хочется показать это ему — обнять, сказать тихо что-нибудь честное, привычно взяться за руки и пообещать, что скоро всё станет лучше. Вместе с этими мыслями шрамы на левой руке вдруг начинают сладко-болезненно ныть, и Минги сильнее тянет вниз плюшевый рукав кофты, снова хватаясь за телефон.  Его голосовое наполнено бессвязными обрывками фраз, в которых он то умоляет Юнхо никогда не бросать его, то тут же извиняется за этот концерт, который он устроил, напившись и страдая по собственной же вине. Он лежит на спине, его грудь трепещет от подступающих слёз, и это, кажется, слишком сильно слышно в микрофоне — даже сквозь гулкий шум в ушах Минги слышит, насколько сильно дрожит собственный голос, грозящийся наполниться тихими всхлипами.  — Я, наверное, не справлюсь с этим, — Минги осознаёт, что в записи его признание наверняка прозвучит слишком разбито, и Юнхо точно будет переживать ещё сильнее прежнего, хотя даже не знает всех секретов, багровой решёткой жгущихся на руке.  Он не хочет доставлять боль Юнхо — чем больше укрепляется его желание опустить руки и перестать бороться с этим самостоятельно, тем сильнее ему стыдно перед ним. Он отгоняет эти мысли; Юнхо не заслуживает такой эгоистичности, и Минги, тяжело вздохнув, тихим севшим голосом заканчивает голосовое: — Юно-я, мне кажется, что оно не закончится… — в глазах стоят слёзы отчаянных чувств, и сейчас он как никогда хочет любимых и крепких объятий от Юнхо. Минги последний раз смотрит на экран — свои же сообщения мозолят глаза, почти убеждая его удалить всё написанное, но Юнхо заслуживает самой искренней честности. Он откладывает телефон, переворачивается на бок, и из его глаз всё-таки скатываются две кристальные слёзы усталости.  *** Чужой дрожащий голос, вываливающийся из динамика острыми осколками отчаяния, заставляет Юнхо замереть.  Его хрупкий Минги, всегда опасающийся пить в одиночку, вдруг вылакал целое соджу за раз, а потом, окончательно потеряв контроль над собственными мыслями, отдался им на растерзание, обнажив перед ними свою нежную, ранимую и самую дорогую душу. Его некому было защитить — и он всю ночь варился в этом чернеющем кошмаре в одиночку, наверняка отчаянно ожидая рассвета. Когда чужой голос затихает и комната снова погружается в тишину, теперь уже вовсе не кажущуюся уютной, у Юнхо в груди что-то громко бухает, отдаваясь гулкой болью по всему телу. Он порывается напечатать ответ, но пальцы будто тут же костенеют, неестественно замирая над клавиатурой. [yunou] минки  [yunou] ты ещё спишь? [yunou] я приду к тебе вечером, хорошо? [yunou] только дождись меня, потерпи немного Юнхо не может прийти в себя, бессильно съезжая по стене вниз и раскидывая длинные ноги по полу совсем глупо, но сейчас его это мало беспокоит. Минги где-то там, в своей холодной комнате, нервно спит и наверняка видит очередные тревожные сны, от которых нет спасения. Самое тяжёлое в том, что Юнхо ничего не может сделать сейчас — и это вдруг колется настолько обидной правдой, что горло непроизвольно сжимается от досады.  Юнхо тяжело; он и сам страдает от бессилия, ведь он не может дать ничего другого, кроме крепких объятий и попыток оказать Минги ту заботу, которая будет утешать его, но не душить своей навязчивостью на грани с давящей опекой.  Он видит, как Минги изводит самого себя, и никто из них ничего не может с этим поделать — утопленник с тяжёлой цепью на шее и связанными руками не может себе помочь, а прикованному к берегу Юнхо остаётся только нести бремя своих страданий, бессильно смотря на то, как на его глазах медленно, но верно угасает жизнь.  Он так жалеет, что не может моментально излечить Минги; потуже затянуть все раны на сердце и отнять у него все переживания, все тревоги, въевшиеся в его уставшее, измученное сознание. Он отчаянно, но очень искренне мечтает о том, чтобы вырвать Минги из лап его удушающих чувств, а потом забрать все его терзания себе — он готов нести эту ношу вечно, лишь бы Минги был в порядке. Его паническое самопожертвование разрастается каждый раз, когда он видит усталость, горечь или страх в чужих глазах, и невозможность ничего сделать с этим режет прямо по сердцу.  Юнхо так хочет помочь; он уже не боится навредить или сказать не те слова — потому что не сказать их вообще было бы ещё хуже. Однако его искренних, но малых сил очевидно не хватает, чтобы полностью залатать Минги, избавив его от ноющей боли в грудине и тяжких мыслей в голове. Хвалёное чувство любви только сильнее разъедает Юнхо изнутри, вынуждая его так и зависнуть на тонком канате неопределённости, который опасно качается в особенно тяжёлые ночи.  Вот бы его любовь вдруг стала той самой панацеей — и чужая кровь снова бы потеплела, а сердце ожило, трепеща и порываясь к жизни. Минги бы снова сиял, сверкал всей своей гранёной хрустальной душой, добро улыбаясь при взгляде на Юнхо, и за его спиной бы не тянулись плотные чернеющие хвосты, вросшие в его душу едкой тревогой.  Он представляет улыбку Минги — такую радостную, наполненную долгожданным облегчением и спокойствием, что кажется, за неё можно продать душу. Чужое счастье маячит перед глазами желанным оазисом, до которого они, уже почти растеряв силы, всё никак не дотягиваются. Просто хочется, чтобы Минги стало легче — и это простое чистое желание сейчас кажется слишком запутанным. Юнхо запрокидывает голову, чтобы сдержать некстати скопившиеся в глазах слёзы, и его затылок больно ударяется о стену, слегка отрезвляя. Его ждут — ждут как настоящее спасение, как того, кто единственный способен вытащить Минги со дна и не причинить боли. И даже если ничего не выйдет и в этот раз, Юнхо не опустит руки — потому что жаркое желание быть рядом, безмолвно любить и утешать пылает в нём уже, пожалуй, вечным огнём.  *** В чужой квартире и правда гуляет сквозняк, примешивая к эмоциональному холоду ещё и телесный. Юнхо ёжится — но молча идёт за худым силуэтом в спальню. Минги научился сдерживать извинения; за то, что так резко выдернул своими сообщениями ночью, что снова наваливает на Юнхо свои травмы, в конце концов даже за то, что опять намусорил, хотя ещё неделю назад его комната, так же освещённая лишь двумя небольшими лампами, даже создавала подобие уюта из-за почти идеальной чистоты.  Минги сдерживает все эти извинения — и добрые, понимающие глаза Юнхо, которые он видит, когда оборачивается через плечо, только помогают ему унять в себе эту вину.  Прохладный матрас проминается под тяжестью двух тел, севших вплотную друг к другу — и теперь уже Минги не просто не против такого близкого контакта, а искренне желает его сам. Родные объятия не вызывают прошлого напряжения и дискомфорта, потому что теперь в них хочется утонуть, подставляясь под большие тёплые ладони, по привычке гладящие его по волосам.  — Я могу остаться сегодня на ночь, если хочешь, — в тоне Юнхо столько неугасающей заботы, что она полностью перекрывает его аккуратные, почти незаметные взгляды на небольшую груду пустых бутылок на полу. — Спасибо, — Минги слабо улыбается; перед Юнхо он уже давно перестал выжимать из себя дежурные улыбки, и поэтому каждый момент тихой благодарности теперь выглядит действительно настоящим.  — Мы немного приберёмся, поедим, если ты голоден, сменим бельё, — Юнхо нравится выделять то, что они будут делать это вместе, будто уже кучу лет живут бок о бок, — а потом ляжем отдыхать.  — Поспи со мной, — и Минги рад, что теперь почти без угрызений вины просит об этом, не скатываясь в неуверенные бормотания о том, чтобы постелить Юнхо на диване. Потому что спать вместе успокаивает; его собственные копошения перед сном в попытке улечься под тёплым боком Юнхо уже давно стали чем-то привычным и родным, отдающим не простым спокойствием, а настоящей любовью.  В ответ — мягкий уверенный кивок с лёгкой тенью улыбки, а следом первые касания к собственной ладони, покоящейся на собственном худом колене.  — Не пей больше в одиночку, — Юнхо тут же полностью накрывает чужую бледную руку ласковым и тёплым движением, будто пытаясь сгладить углы собственной просьбы, — я хочу быть с тобой. — Ты начинаешь чихать, когда выпьешь, — горько усмехается Минги, но в его теле нет ожидаемой напряжённости, и он охотно поворачивает ладонь, подушечками пальцев поглаживая чужое запястье.  — Зато ты не один, — Юнхо отвечает просто и легко, и эти элементарные слова пушистыми облаками опускаются на них, плотно отгораживая от остального мира. Минги вдумывается в растворившуюся в потеплевшем воздухе фразу — ему до ноющей боли в рёбрах нравится, как это звучит. Он хочет, чтобы так было всегда; чтобы он не просто не чувствовал себя одиноким, а мог осознать то, что его не бросят, даже если всё станет ещё хуже.  Ещё хуже: если Минги потолстеет, если уродливые пятна акне снова вернутся из-за стресса, если ночные кошмары не будут давать покоя — если терновые ветви багряных шрамов продолжат расползаться выше, грозясь дойти до горла.  Минги думает об этом — что будет, если он прямо сейчас задерёт рукав, обнажая перед Юнхо последствия собственной слабости? Личная мания его души, одурманенной желанием наказать себя за эфемерные, но такие въедливые грехи, возвращается очередной волной вины. Минги не знает, готов ли он к такому, но всё его естество подсказывает, что если он запрётся с этим в одну камеру сознания, то точно не сможет выдержать. Ему надо рассказать — ведь это его Юнхо, в котором нет ни капли опасности, перед которым не страшно обнажать свои слабости, который не обидит, не отвергнет и не осудит. Это его Юнхо, родной и близкий. — В последнее время во мне так много всего, — тихо начинает Минги, неосознанно крепче сжимая чужую ладонь, — иногда мне кажется, что голову просто разорвёт от всего, что крутится в мыслях.  Юнхо снова не знает, что ответить; он лишь подсаживается ещё ближе, почти кладя свои согнутые колени на чужие бёдра, и ласково поглаживает плечи, шею, ладони в попытках хотя бы так успокоить Минги.  Юнхо выглядит взволнованнее обычного: словно что-то чувствуя, он не отрывает взгляд от чужого напряжённого лица, пытаясь считать все эмоции, вот-вот грозящиеся вырваться наружу. Его глаза блестят тёплыми бликами, челюсть непривычно сжата, но губы выглядят расслабленными — и Минги смотрит на них, мимолётно отвлекаясь, чтобы полюбоваться.  Может, его воспалённое сознание снова игралось, дёргая за ниточки чувств, но то, какой сладкой заботой окутывал его Юнхо, иногда вовсе не сочеталось с простым человеческим желанием помочь близкому другу — оно переваливало далеко за грань, стоило только Юнхо самому подтянуть Минги к себе за подбородок и устроить его голову на своей груди, поближе к сердцу, ритм которого успокаивал и вгонялся в сонливость. Этих моментов уже не сосчитать — они тянутся один за другим через всю их жизнь, вплетаясь так крепко и естественно, будто так и должно быть.  Юнхо даже внешне выглядит как человек, готовый любить — любить до успокаивающих поцелуев перед сном, до звёзд в глазах от радости встречи, до ослепляющего счастья Минги. И ему хочется верить, что когда-нибудь, в параллельной вселенной это действительно будет так.  — Я чувствую себя очень виноватым за то, что не могу справиться со своими чувствами, — Минги говорит немного стыдливо, но при этом даже не думает отвести взгляд от Юнхо, внимательно слушающего его, — мне не хочется, чтобы ты пугался, но я хочу быть честным с тобой. — Расскажи мне, Минки, — он выглядит чертовски напряжённым, хотя и старается не показывать этого, чтобы ещё больше не волновать Минги. Его ладонь слегка похолодела, но она всё так же мягка в своих поглаживаниях, и от вида их сцепленных рук становится немного легче дышать. — Знаешь, что если очень сильно стукнуться мизинцем об угол, то надо слегка прикусить губу и сосредоточиться на этом, чтобы палец не так болел? — Минги чувствует, что чем ближе момент, когда его рука потянется к краю кофты, тем сильнее нарывает его сердце; оно, запертое в клетке худых тесных рёбер, отчего-то особенно сильно волнуется, путая мысли. Юнхо не понимает, к чему он клонит, но чувствует нарастающую панику, тут же перехватывая её тихим неразборчивым шёпотом и лёгкой хваткой руки, притягивающей голову Минги к своему плечу, позволяя привычно уткнуться в сгиб шеи. — Минки, ну же, мой хороший… — Юнхо шепчет тихую ласку в чужую макушку, складывая левую руку на худую спину и широко гладя, вызывая у Минги первый слабый всхлип.  Он всегда плачет, стоит только Юнхо вот так прижать его к себе — его тело, чувствуя безопасность, наконец отпускает себя, давая волю натерпевшимся нервам, и чужое плечо снова грозится намокнуть под градом солёных капель горечи. Но Минги отрывает себя от Юнхо, совсем виновато, потерянно и скорбяще смотря ему в глаза — а потом лишь шепчет: — Юнхо, — быстрый, судорожный вздох разрывает тишину, — извини.  Пальцы дёргают рукав — и взору открываются тонкие нити шрамов, покрывающих бледную кожу предплечий почти до самого локтя. Юнхо широко раскрывает глаза, шокировано рассматривая чужую руку, и боится даже дышать, так и замерев в неудобной после объятий позе.  Сознание пока что совсем не думает о том, что ему бы следовало как следует подумать над тем, как он мог позволить Минги отчаяться настолько сильно, чтобы причинять себе боль от безысходности. В голове звенит лишь шок — и на его лице, кажется, отражается то же самое, поэтому Минги вдруг опускает голову, порываясь отодвинуться и закрыться. — Я напугал тебя, — в его голосе слышна дикая, горящая горечь сожаления; Юнхо не хочется представлять, сколько раз Минги ругал себя за то, что он вредит себе. Он улыбается, поджав губы — и одновременно с этим в его глазах отражаются сотни осколков, царапающих его изнутри. Юнхо впервые видит такую настоящую, открытую и отчаянную улыбку беспомощности, и от неё становится настолько тяжело, что дыхание тут же спирает, не позволяя выговорить в ответ ни слова. Оцепенение наконец спадает: Юнхо быстрым движением ловит худые плечи, мягко останавливая, и его глаза встречаются с чужими, тёмными и наполненными виноватыми слезами. Минги так разбит — и Юнхо с горькой болью режется об эти осколки, но ни на секунду не задумывается о том, чтобы отстраниться. — Нет, боже, Минки, нет, — он горячо шепчет, беря в ладони чужие щёки и безмолвно прося посмотреть на себя, — ты не пугал, не думай об этом. Я удивился, потому что не ожидал, но я не виню тебя ни в чём, слышишь? Я никогда не оттолкну тебя, что бы ни случилось.  Юнхо снова опускает взгляд на шрамы — и хоть его сердце болезненно воет при виде тонких багровых нитей, он как можно старательнее пытается не подавать виду.  — Я не хотел от тебя скрывать, — шепчет Минги. Он доверяет Юнхо всего себя; добровольно показывает всё, что крепко заперто от остального мира, пускает в своё сердце и позволяет держать его в руках, вовсе не опасаясь, что ему сделают больно.  Юнхо смотрит искренне жалостливо — и эта жалость не вызывает у Минги отторжения или неприязни к себе, потому что чувства Юнхо, вырывающиеся наружу крошечными слезинками на щеках, действительно искренние. Он еле как сдерживает тихий плач — от избытка эмоций, собственной чувствительности и крепкой, ярко-алой привязанности за Минги становится почти физически больно.  В голове среди потока бессвязных мыслей мелькает тихая тревожная осознанность — Юнхо не знает, как бороться с телесными наказаниями. Он может помочь Минги не упасть ещё ниже, поддерживая его, но для того, чтобы вытащить его наверх, явив чужое бледное лицо яркому солнцу, у него одного не хватит сил.  Им не справиться вдвоём — и как бы болезненно не было осознавать, что им стоит обратиться за посторонней помощью, Юнхо должен первым сказать это, стараясь дать Минги привыкнуть к тому, что помощь придётся принимать не только от него.  Но это будет потом — а сейчас всё, что может залечить потрескавшееся сердце, кроется в медленных тёплых касаниях к рукам Минги, к его сухим волосам, к покрытой мелкими рубцами коже щёк. Он придвигается ещё ближе, тянет чужие плечи на себя, и как только Минги оказывается совсем рядышком, Юнхо оставляет невесомый тёплый поцелуй на его лбу — скромную печать своих чувств.  Сердце в груди вскакивает, сладко ударяясь куда-то под верхние рёбра, и Минги даже задерживает дыхание, чтобы лучше почувствовать это — как следует ощутить ласковые губы, ещё на две секунды задерживающиеся на коже его лба, и мелкое, совсем незаметное подрагивание чужих кончиков пальцев, зарывающихся в его волосы на затылке.  Когда они отстраняются, чтобы заглянуть друг другу в глаза, он не может вымолвить и слова, но всё внутри, сжавшееся от трепета и необъяснимой лёгкости, само посылает ему сигналы к действию — и Минги, завороженно рассматривая блестящие глаза Юнхо, наполненные нежностью, слабо улыбается. В этой улыбке сжата крохотная, но такая драгоценная частичка надежды, которая совсем незаметна со стороны, но так хорошо видна для Юнхо — он замечает её свет, прорезающийся сквозь толщу непроглядной тьмы, заполонившей душу Минги, и этот тусклый блеск даёт ему веру в то, что когда-нибудь, спустя долгое время, когда они оба будут готовы, бархатная завеса чувств, спрятанных за сердцем, наконец-то приоткроется.   Юнхо расскажет ему, когда все уляжется. Когда Минги будет готов принимать и отдавать что-то такое же сокровенное в ответ, доверчиво делясь самым драгоценным. Он расскажет, когда любовь не будет казаться для Минги новой опасностью — а до тех пор Юнхо будет долго, но заботливо лечить его ноющие раны на сердце, заживляя его для настоящей любви.