The look of love (the rush of blood)

Еще не переступив порог своей квартиры, Накахара сразу замечает перевернутый коврик возле входной двери. Следы, а так же вмятины на меху, те же самые, что он запомнил еще семь лет назад. Чуя даже не пробует открыть дверь; он уже знает, что замок взломан. Пройдя внутрь — хлопает дверью, дабы обьявить о своем присутствии, после чего вешает свое пальто. Слабый, скрипящий звук доносится до ушей. Доносится прямо из спальни. Накахара снова чувствует себя семнадцателетним подростком, таким же потерянным и гораздо раздражительным. Он сбрасывает обувь, после чего включает свет. Поднимаясь по лестнице, приближаясь все ближе, до него доходит звук чужого, еле слышного дыхания. — Почему ты здесь? — Переступая порог спальни, спрашивает Чуя. Увидеть Дазая плашмя лежащего на его кровати в Новый Год совсем не входило в его планы. — Я подумал, что было бы не плохо нанести тебе визит. — В ответ принебрежительный тон. — Отпраздновать новый год, как ни как! Накахара осматривает его с ног до головы. На Осаму его обычная одежда, за исключением немного великоватого, коричневого пальто, а его бинты выглядели свободнее обычного. Вьющиеся, темные волосы прилипли к шее и вискам, влажные. Похоже, что тот успел воспользоваться его ванной. — Проваливай с моей кровати. Твоя одежда явно не первой свежести. Единственное, что делает Осаму: наклоняет голову под странным углом. Смотрит на Чую поджимая губы. — Я все равно собирался уходить. Эта кровать слишком мала для меня. Думаю, она подойдет только для такого компактного человека, как ты. После нескольких недель утомительной работы у Накахары не было никаких сил спорить с полупьяным и капризным Дазаем. Пожимая плечами, он упирается о дверной косяк. — Как скажешь. Дверь открыта. Их взгляды встречаются. Его совсем не смущает то, как лицо Осаму стало похоже на белый холст. Он видит, как чужой взгляд перебегает с одного глаза на второй, обводит его губы, опускается к шее. Дазай думает. Размышляет, уйти или остаться? Какой вариант больше всего разозлил бы Чую? Обдумывает, какую реакцию больше хотел увидеть. Накахара не дает Осаму никакой подсказки. Лучше всего это приступить к своей рутине. Расстегивая пальто, он стягивает его с груди и бросает в корзину для белья. Его рубашка на пуговицах заняла чуть больше времени: пуговицы слишком малы, а голова кружится от недосыпа. Чуе не нужно смотреть на Дазая, чтобы понять, что его взгляд устремлен на нем. Он может устроить шоу, напрячь мускулы, выгнуть спину, но в конце концов, Накахара не старается повлиять на выбор Осаму. Остаться в кровати или уйти — только его решение. Он совсем не думал о том, чтобы решать за него. Накахара стягивает штаны. Дазай громко сглатывает, нарушая тишину в помещении, но так же громок и шорох ткани, что позволяет Чуе игнорировать его. Снимая оставшиеся элементы одежды, он остается в одном белье. Стоять так открыто перед Осаму — всегда нервирует. Сколько бы раз его не видели, царапали, трогали, ласкали, били, присутствие Дазая каждый раз ощущается совсем по-другому. Эти ощущения так знакомы. Чуя понимает, что нервирует. Хоть он и не дрожит, но руки покрыты мурашками, что явно не ускользнет от внимания Осаму. Как только он толкает дверь ванны, что находилась в углу спальни, парень на кровати прочищает горло. Он звучит довольно грубо, будто тот кричал. Или.. Ну. — Что если я не хочу снимать одежду? — Это не искренний вопрос. Осаму проверяет его, будто Накахара никогда не видел его голым. Как будто не знает, как Чуя отреагирует. — Твоя пижама в нижнем левом ящике. — Я знаю. — Конечно ты знаешь. Просто заткнись. Дазай фыркает, вставая с кровати. Накахара устремляет свой взгляд на него. Как и Чуя, парень начинает раздеваться резкими движениями. Сначала пальто, потом пуговицы, а после и брюки, оставляя только бинты с носками. Особо это не удивительно. Все это время он удерживал взгляд на Накахаре. Немного тепла, немного торжества, немного страха. В глазах Осаму всегда таится страх. Он был и в тот день, когда Дазай подошел слишком близко, чтобы утешить, после чего произнес фальшивым, солнечно-ярким голосом, что любит его. Накахара не думает, что парень знает хоть одну эмоцию так же хорошо, как страх. — Что ж. Я обнажен. Что дальше? Чуя невольно усмехается: — Похоже, что тебя это раздражает. — Потому что так и есть. — Почему же ты тогда сделал это? На секунду Осаму отводит взгляд. — Чуя ведь сделал это. Я бы не хотел, чтобы он чувствовал себя глупо. — Как любезно с твоей стороны. — Отвечая, Накахара подзывает к себе парня одними пальцами. Осаму идет так, будто его толкает гравитация. Его шаги неуверенны. Он спотыкается о кровать Чуи, но все-таки доходит к цели, останавливаясь, едва коснувшись чужой руки. Можно было подумать, что он смущен, только если бы Дазай знал, что это такое. Взгляд парня был устремлен на чужие пальцы, которые уже не прикрывают перчатки. Безупречная, нетронутая, без веснушек кожа. Спустя столько лет Осаму пополнел. Его щеки стали изящней, глаза не такие впалые, губы на тон-два темнее кожи. Теперь он, кажется, краснеет. Чуя смотрит на розовый румянец, что покрыл щеки, переносицу напротив, пытаясь справиться с мыслю, что румянец на Осаму такого же цвета, как его соски. Наверное, он плохо справляется с подступающимся смехом. Дазай щурится, принимая оборону и надуваясь. — Что такое? — Я не насмехаюсь над тобой. — Пытаясь успокоиться, говорит Накахара. — Я такого и не говорил! — Рявкая в ответ, он краснеет еще сильнее и красивее, после чего делает шаг назад. Вся радость Чуи тут же пропадает. Он совсем забыл, каким хрупким, как фарфор, может быть Осаму несмотря на свое хваставство и насмешки. Накахара прислоняется к стене позади себя и хлопает себя по бедру рукой. Это немного рисковано. Выстрел в темноте. Он не знает, вспомнит ли парень команду или хотя бы ответит на нее, но он ничего не потеряет, если попробует. Может это поможет подтолкнуть задницу Осаму. Зрачки Дазая расширяются. Тело напрягается, а ноздри раздуваются. После этого он падает на колени. Это было так громко и неожиданно, что Чуя вздрагивает. Он не может сдержать облегченного выдоха, который так и рвется из легких. Осаму смотрел на него такими же выжидающими глазами, как и в шестнадцать лет. Но шесть лет назад он дрожал, сомневался и боялся. Сейчас в его взгляде просвечивается дерзость. Накахара переводит руку на чужой подбородок. Дазай ластится к его прикосновению — теплому, ласковаму. Парень подовляет волну тех самых розово-золотых чувств, с которыми он бы не хотел сталкиваться трезвым. — И ты называешь меня собакой. — Чуя понимает, что не должен этого говорить. Не тогда, когда парень у его ног тыкается носом в его бедро. Осаму краснеет до самой шеи и замирает. Накахара убирает прядь чужих волос за ухо. Что-то порочное в его сердце наслаждается тем, что Дазай снова находится в таком уязвимом положении. Ни испытывая боли, ни рискуя жизнью, ни нервничая до потери рассудка — а искренне и полностью уязвим. Чуя мог дотянуться до его горла и сжать его, и Дазай позволил бы. Он мог назвать его своей собакой — Дазай покраснел бы, но ему явно понравится. — Все еще нравится? — Пониженым голосом спрашивает. — Обзывательства. Осаму качает головой, прижимаясь щекой к чужому колену. — Мне никогда это не нравилось. Это просто твои мечты, глупый. — Да, даже не пытайся. Я не забыл, как ты кончил просто от того, что тебя назвали шлюхой. — Это было давно! — Протестует Осаму. — И? — Это уже не имеет значения. — Мх. Конечно. Чуя проводит подушечками пальцев по челюсти парня. Он благодарит Бога — если Бог существует, но сейчас совсем не время экзистенциальных мыслей — за то, что его руки стали намного устойчивее. Он не дрожит, когда губы Дазая целуют его ладонь, хотя биение его сердца настолько сильно, что он боится, будто Осаму может это услышать. — Ты останешься. — Это вопрос? — Фыркает Дазай. — Тебе нужен вопрос? – Я остаюсь. — Я знаю. — Чуя проводит большим пальцем прямо под чужим глазом. Такая мягкая и податливая. Если бы мог он надавить немного сильнее.. — Перестань думать о том, как выкалываешь мне глаза, хорошо? Чуя вздрагивает. — Как узнал? — Я думал о том же миллион раз. Ты совсем не оригинален. — Он ухмыляется. Больше ухмыляется, чем улыбается, кусает пальцы Чуи. В отместку Накахара всовывает их глубже в теплый рот. Парень издает полуприглушенный стон удивления — или раздражения — после чего принимает их. Чуя прижимает подушечки указательного и среднего пальцев к языку Осаму. Он мягкий. Мокрый. Подрагивает под ними. — Ты отвратительный. — Единственное, что говорит Накахара. Дазай продолжает кусать, нежнее, чем мог бы. Это даже почти не больно. Чуя ухмыляется. Он вытаскивает пальцы и, не имея возможности вытереть их, облизывает. Осаму пристально смотрит на его язык. О, да. С ним все хорошо. — Ложись на кровать. — Говорит ему Чуя. Парень на мгновение замирает, всматриваясь в чужой рот. — А что, если я этого не сделаю? — Уходи из моего дома в одних носках и боксерах, мне все равно. Посмотрим, будет ли зимняя погода обращаться с тобой лучше, чем я. Дазай смотрит, негодуя, но все таки подчиняется и забирается на двухспальнюю кровать. Все дело в неуклюже длинных конечностях и бледной коже. В его движениях нет грации, нет мыслей о том, что он делает. Осаму ложится на мягкий матрас и смотрит в пустоту. Чуя задается вопросом: единственный ли он, кто видел парня таким? Если кому-то удастся трахнуть харизматичного, изысканного и сексуального Дазая — это Дазай, которого Чуя никогда не встречал и не желает встречать, если он единственный, кто может видить парня без притворств. Накахара садится между чужих ног. Осаму смотрит на него так, будто поймал звезду. Чуя знал. Как бы парень ни утверждал, что ненавидит его, и как бы правдиво это ни было, на Земле нет ни одного существа, что смотрело бы на Накахару с таким обожанием. — Я не хочу заниматься сексом. — Вдруг говорит Дазай. — Если бы ты не хотел заниматься сексом, то не появился бы в моем доме. В моей кровати. — Может я просто хотел поговорить. — Поговорить? — Накахара издает смешок, хватая бедра Осаму и заставляя того обхватить своими ногами его талию. — Ты никогда не хотел говорить. Никогда за всю свою жизнь. — Или я просто не хотел говорить именно с тобой. — Дазай подымается и садится так резко, что почти ударяется о чужой лоб. — Именно с тобой. Другие говорят, что я довольно много говорю. — Осторожно, Дазай. Если продолжишь в том же духе, можно подумать, что я особенный. Руки Осаму скользят по чужой шее. Его большой палец прижимается к точке пульса. Накахара краснеет, надеясь, что его сердце не колотится так сильно. Надеется, что Дазай ничего не слышит. Знает, что парень слушает с тех пор, как он вошел в спальню. — Тебе бы это понравилось? Быть особенным? — Он двигает бедрами. Его вес возвращает Накахару в реальность. Осаму не особо задумывается над тем, что полуголый трясется на чужих коленях. — Думаю, что мы оба можем согласиться с тем, что я особенный с самой нашей первой встречи. Ты никогда не мог скрыть этот щенячий взгляд в своих глазах. Жаль, что мне нелегко лстить. — Ха... — Дазай прищуривается. Он прижимает их груди друг к другу. Слишком много кожи, чтобы обхватить все сразу, и зудящее дыхание Чуи заставляет его ухмыльнуться. — Я мог бы сказать то же самое о тебе. Всегда следовал за мной, защищал меня, стоял рядом со мной. Ты был идеальным, маленьким, сторожевым псом, понимаешь? Никто никогда не прикрывал мою спину так же, как ты. — Это признание? — Разве это имеет значение? — Ты хреново признаешься в любви. — Замечает Накахара, опуская губы к шее напротив. Он стягивает марлю. Осаму позволяет ему. Чуя целует кожу там, плоть, которая всегда скрыта бинтами и к которой только он когда-либо прикасался. Наступает тишина. Дыхание Дазая становится тяжелее, и его руки обвивают грудь парня, имитируя объятья. Накахара прижимает зубы к артерии. Это нежно. Осаму тихо шипит. — Ты теплый. — Это правда. Это стоит сказать, ведь раньше Дазай был холодным, как глухая ночь. Он никогда не чувствовал себя таким живым, как сейчас. Осаму кивает, его нос касается челюсти парня. Он выдыхает. Она дрожит. — Теперь я мог бы сойти за настоящего человека, правда? — Я не знаю. — Накахара прижимается ртом к его ключице. Они больше не выглядят так, будто проткнут кожу изнутри. Ему нравится это видеть. Его восемнадцателетнее "я" был бы чертовски рад, Чуя знает. Он бы зарыдал. Он бы вспоминал кровь, расчлененку, рвоту, таблетки, и продолжал рыдать, ведь Осаму выздоравливает, раньше это не казалось чем-то возможным. Это все было лишь вопросом времени. Как долго это продолжится, прежде чем плотина прорвется, и он покончит с собой по-настоящему? Сколько дней Накахара может купить, прежде чем все закончится? Больнее становится, когда стоит признать, что Дазаю пришлось уйти, чтобы исцелиться. В пылу своей злобы, он думал лишь о своих недостатках. "Меня никогда не было достаточно, чтобы он остался." Но прошло четыре года — и все это не было настоящей причиной. Осаму целует его в щеку. — Ты скучал по мне? — Нет. Конечно нет. — Грубо. — Что-то мелькнуло во взгляде парня. — Ты нашел кого-то другого? Чуя кусает, подло и резко, игнорируя жадный вздох, который слышит над головой. — Не говори мне подобное дерьмо. Ты думал, я буду скучать по тебе? Каждую неделю делать искусственное дыхание? Засовывать свой кулак тебе в рот, потому что твое тело не в состоянии даже блевать самостоятельно? Осаму смеется, будто знает то, чего не знает Чуя. Он играет с длинными прядями чужих волос, что спадали на спину. — А как насчет того, что мы лучший дуэт одаренных, который когда-либо существовал? — В мире? — Парень усмехается, целуя челюсть Осаму. — Как будто, если бы ты и русская крыса были вместе, я не думаю, что кто-то мог бы тебя остановить. Дазай замолкает. Улыбается. — Даже ты? — Ты аннулируешь мою способность. — Ты сильнее меня даже без способности. — Хм. Я впервые слышу, чтобы ты признавал это. — Он отрывается от шеи Осаму. Она блестит от слюны и розовых отпечаткой зубов. Накахара проводит кончиками пальцев по следу укуса, испытывая странное удовлетворение. Дазай опускает голову. Его глаза темнее обычного. Его тело следует за губами напротив, после чего их губы легко сталкиваются. Чуя обхватывает ладонью чужой затылок, прижимая и прижимаясь друг к другу, и Осаму отвечает с привычным энтузиазмом. Ритм его движений Накахара знает слишком хорошо. Медленное скольжение его языка. Намек на острые зубы. "Из него получился бы хороший вампир." — Думает Накахара, витая в облаках, пока их губы скользят друг по другу. Его глаза закрываются. Слишком легко потерять себя в этом ритме. Осаму целует его, и если бы он был из тех мужчин, что любят притворяться, Чуя заставил бы себя поверить в то, что им сейчас по восемнадцать. Рука Дазая подымается и касается его щеки. В этом простом жесте отвратительно огромное количество нежности. Сердце Накахары бьется с силой урагана. Чужие прикосновения играют с его мочкой. Другой конечностью проводят прямо под скулой. Он слишком давно отвык от подобного, чтобы чувствовать умиротворение, снова обретя эти чувства. Он задыхается от слез, которые так и не прольет. — Я скучал по тебе. — хрипло шепчет Осаму. Его бедра начали покачиваться сами по себе, медленно и нежно, заставляя Чую стиснуть зубы, чтобы подавиться собственными стонами. — Разве ты не был слишком занят игрой в дом с дураками из Агенства, чтобы думать о чем-то другом? — Ревность тебе к лицу. — Дазай облизывает его губы и от этого, как он знает, мозг парня затормаживается. Руки Накахары отчаянно хватают парня за бедра. Он толкает его вниз, обратно на кровать. Очевидная уплотненность внизу чужого живота только сильнее подначивает его. Они трутся друг о друга, нежно, чувственно. Осаму выдыхает особую мелодию ему в уши. Чуя всегда был громким. Он постанывает, наблюдая, как глаза Осаму застилает желание. Осознание, что парень до сих пор хочет его после стольких лет, делает что-то странное с его сердцем. Накахара не должен чувствовать столько восторга. Он не должен чувствовать так много, много всего. Но сейчас канун Нового года, он не спал три дня и Дазай перед ним открыт. — Я не ревную. — Чуя почти не осознает, чтобы отвечать. — Ты ревнуешь. Я тоже скучал по тебе, ты знаешь. — Я не скучал. Дазай снова целует его, настолько приторно-сладко, насколько можно. Накахара весь краснеет, живот дрожит, и эта потребность сводит его с ума. Он погружает свои пальцы под чужое белье. — Я знаю почему ты ушел. — Хм. Ты? Чуя смотрит ему в глаза. Проходит мгновение. Осаму приподымает бедра, позволяя спустить ткань ниже по бедрам. Он так и делает. Парень проводит руками по коже, дразня внутреннюю часть бедра, наблюдая, как учащается чужое дыхание. Нет ничего, чего бы Накахара не видел: хрупкая плоть, темные, вьющиеся пряди волос и шрамы. Ни один из них не кажется свежим. Им всем, по крайней мере, несколько месяцев. Чуя чувствует себя странно от этого факта. Он боится, что все это исчезнет, как только он моргнет. Осаму раскраснелся, выглядя вполне довольным, как кот на солнце. Он тянется к нижнему белью Накахары. Тот приподымает бедра и Дазай, как следствие, забавляется тем, как парень очарован им. Он снимает боксеры. Теперь, когда нервозность прошла, Чуя начинает ценить чужой взгляд на себе. Они говорят более искренне действиями, чем способны на это их рты. "Почему ты не взял меня с собой?" — Накахара хочет спросить, но понимает, что это было бы просто бесполезно. Он знает почему. Это изначально не было связано с ним. Иногда побег — это все, что нужно. Иногда люди уходят, и это все, что нужно. Друзья Чуи не предали его, чтобы задеть чувства. Флаги не умерли, чтобы встряхнуть его. Дазай не сбежал из Портовой мафии, потому что это разбило бы сердце Накахары. Все как в тумане. По-видимому, Дазай знает, где Чуя прячет свою смазку, потому что через мгновение он уже выдавливал немного в чужую ладонь. Накахара смотрит, не скрывая своего своего веселья. — Ты вообще делал это за последние пару лет? — А ты как думаешь? — Дазай фыркает, небрежно целуя парня в шею. — Да. Иногда. — Ты чист? Осаму замолкает. Прочищает горло. Вытирает рот тыльной стороной ладони — мерзость. — Я ничего подобного не делал. Чуя рассматривал его. Он не думал, что парень солжет об этом. И хотя он был бы не против позлорадствовать по этому поводу, но сомневается, что это как-то связано с неуместным чувствов преданности. Скорее у Дазая было слишком много дел, чтобы думать о сексе. И все же. Это хорошо. Накахара потирает пальцы друг о друга, чтобы согреть их. Осаму снова устраивается у него на коленях, прижимая их бедра друг к другу. Он определенно взволнован. Достаточно взволнован, чтобы теребить и дергаться. Чуя хочет поцеловать его. И он делает это. В его сердце слишком много нежности и обожания, чтобы игнорировать их. Он не знает, что со всем этим делать. Беспокойный, Дазай отвечает на поцелуй. — Дазай... Скажи, если вдруг будет больно. Осаму задыхается, кивает и зарывается лицом в шею напротив. Один палец медленно, легко входит. Чуя знает тело Дазая как свои пять пальцев. Он знает, чего хочет парень, знает, каким упрямым тот может быть. Знает, что ему нравится нежность, как бы сильно тот не пытался это скрыть. Осаму двигается. Накахара целует его в макушку. — Ощущения другие. — Признается Осаму, когда Чуя вводит второй палец. — Сильно другие? — Ммм... Нет. Просто другие. Мои пальцы длиннее. Накахара проводит рукой по позвоночнику парня. Тот дрожит, стонет и тут же обрывает себя. Чуя терпеливо ждет, пока тот расслабится. Его второй палец уже на полпути, и у них есть все время в мире. Завтра новый год. И даже такой эксцентричный человек, как Мори Огай, позволяет своим руководителям взять выходной на праздник. Дазай вдыхает в рот тепло, и Чуя тут же забывает о своем боссе. — Еще? — Спрашивает он нахально. — Да. — Осаму вздыхает. Накахара целует его челюсть, щеку и шею. Так много кожи для поцелуев. Повязки, которые носит парень, на половину сдернуты, обнажая синяки и шрамы, такие же старые, как само время. Чуя любит проводить по ним языком. Кожа шрамов интересная, текстура другая, и она гораздо более чувствительна, чем все остальные участки. Дазай немного дрожит. Это нормально. Накахара следит, чтобы его рука двигалась нежно, осторожно, погружая его в нужные ощущения. Даже если он часто делал это с собой, Чуя предпочел бы, чтобы это было как можно медленее и приятнее. Капля пота стекает по виску Осаму. Он хмурится, брови плотно сдвинуты, а Чуя ухмыляется, потому что знает, что это значит: Дазай пытается сохранять спокойствие.  Накахара сгибает пальцы так, как делал тогда. Чуть правее, глубже, чем он мог себе представить, он касается места, которое заставляет парня напрягаться и шипеть сквозь зубы, опуская голову. Он стонет так же пронзительно, как и тогда. Невероятно любящий, Чуя целует его в лоб. — Все хорошо? Дазай смотрит сердито, хотя его взгляд прерывают сильный румянец и прерывистое дыхание. — Нет. Я ненавижу это. Сейчас я... О, да, хороша... правда, нет, правда не в этом. — Я просто убедиться. — Чуя пожимает плечами и снова надавливает на простату. Дазай весь трясется. Их рты снова встречаются, словно направляемые невидимой нитью, и они целуются глубоко, грязно и влажно. Губы Осаму сколькие и синяки темно-розового цвета. Накахара старательно растягивает его добрых две минуты, прежде чем до него доходят первые жалобы. — Эй, я не хрупкий, хорошо? Глупый слизняк. Ты из всех людей должен знать... — Я знаю. — Тогда убери свои глупые пальцы! Чуя поднимает брови. — Тебе больно? — Нет, очевидно, я... Нг, ах, я... Готов. — Готов? К чему? Осаму смотрит на него с явным беспокойством. Он открывает рот, явно чтобы оскорбить его, но Накахара обрывает его поворотом запястья. Последующий стон длиннее, слаще, чем предыдущие. Дазай тяжело дышит, бедра дрожат. — Давай, 'Саму. Ты можешь это сказать. — Не называй меня... Не называй меня так. Он вздыхает, надавливает на спину Осаму. Тот поддается, гибкий и податливый, и Чуя прижимает его к себе. Накахара может притвориться, что все это ради секса, если вдруг парень спросит, почему он такой чувствительный. Хотя, скорее, Дазай изголодался по прикосновениям намного больше. Чуя снова целует его. Он не может оправиться от волнения, нежно спрашивает: — Хорошо, Осаму, хорошо. Чего ты хочешь? Дазай прижимается к нему, горячий, хриплый и теплый. — Трахни меня? Черт. — Да. — Отвечает он, задыхаясь от эмоций, которые не может назвать. — Да, конечно. Они дышат вместе, друг в друга, тают на коже, губах и пальцах. Это золотисто‐ярко и горячо, влажно, и когда Дазай движется и прижимается к нему, он боится, что может разрыдаться. Руки Осаму обвивают его шею. Парень держится за него, как за спасательный круг. Накахара сжимает его бедра, направляя вверх и вниз, оставляя поцелуи на влажной от пота груди. — Ах... Чуя, это... — Дазай замолкает, бормоча себе под нос проклятья. Он создает прекрасную картину. Его волосы влажные, прилипли к лицу, даже более грязные, чем обычно. Алые карие глаза, которые впиваются в Чую, слегка блестят. Облегчение знать, что Накахара не единственный тут плакса. Он целует ложбинку на шее Осаму. Его бедра поднимаются вверх. – Как ты себя чувствуешь? — Мх... Хорошо. Хорошо. — Просто хорошо? Дазай прижимается, немного отчаянно, пытаясь ухватиться за парня. Он злобно кусает чужие губы. Чуя чувствует вкус крови. Ему это нравится. — Черт! Да, нет... Хорошо. Это хорошо. — Запинаясь говорит парень. — Ах. Больше. — Все. Все, что хочешь. — Обещает Накахара. Он серьезен. Если это значит, что он может держать Дазая таким: неловким в проявлении своей чувствительности, краснеющим и злобным, гоняющимся за собственным удовольствием на его коленях, то он даст ему все. Его ладони касаются талии парня, его живота, а затем ниже. Осаму честно скулит. — Блядь. — Хрипит Чуя. Его бедра двигаются резко вперед и Дазай, кажется, сгибается пополам. Он сохраняет медленный темп. С каждым толчком он задается вопросом: "Насколько глубоко он может войти? Насколько далеко он может дотянуться?". Это невероятно хорошо. Звуки шлепков кожи о кожу были бы смущающими, если Чуя захотел бы смущаться. Рот Дазай в какой-то момент открылся, чтобы больше никогда не закрываться. — Чуя... Я близко. Я близко. Чуя в ответ лишь целует его. Месиво слюны, языка и слишком много зубов. Они двигают бедрами вместе, медленно, тягуче, и каждый раз Накахара попадает в то самое место, которое заставляет парня на нем извиваться и дергаться. Его стоны и нытье становятся громче. Его бедра дрожат от нагрузки на мыщцы, но он не перестает двигаться. Он чувствует это в своей голове — свое освобождение — знает, что не позволит себе кончить, пока своего пика не достигнет Осаму. — Эй, Осаму, ты ведь знаешь, я... Ты же знаешь, что я скучал по тебе, да? — Парень не знает, зачем говорит это. Чуя даже не знает, откуда берутся эти слова. Взгляд Дазая смягчается. Когда они целуются, это медово-сладко. — Я знал, что ты скучал. Ты ужасный лжец. — Только с тобой. — Возражает Накахара. Он качает головой. Осаму дышит ему в висок. — Я не могу тебе врать. — И ты... Ах, знаешь, почему именно так? — На этот раз искренний вопрос. Может, Дазай знает, но хочет, чтобы парень сказал это прямо. Или, может, он действительно не знает. Но это вопрос, и он искренний, и на этот раз это не звучит так, будто Осаму играет на нем, как на скрипке. — Ты слишком хорошо меня знаешь. — Мы одно целое. — Глаза Дазая закрываются, ресницы красиво трепыхают. Руки Чуи поднимают и опускают его, двигаясь навстречу. — Мы оба разделяем одно... Мг, я близко... Мы оба. — Дазай кончает с пронзительным звуком и слезинками на глазах, что застряли на уголках. Накахара завороженно наблюдает, как чужое тело напрягается так же сильно, как натянутая струна, и внезапное освобождение разливается по всем его пальцам. Это быстро. Это выглядит напряженно. И как только все заканчивается, тело Чуи решает, что этого достаточно, и он кончает примерно так же. Он откидывает голову назад; удовольствие — это то, что он не может точно описать, но оно глубокое, и оно ощущается скорее как эмоциональное, чем физическое. Парень поднимает одну из рук и проводит большим пальцем под глазом Осаму. Накахара ловит слезу, и она исчезает, как влага на их коже. Их общее дыхание становится шокирующе громким. Теперь, когда накал эмоций прошел, Чуя внезапно радуется, что живет в уединенном месте. Прошли те времена, когда ему нужно было делить квартиру с другими мафиози: теперь у него более чем достаточно денег, чтобы жить в доме, одному, со стенами достаточно толстыми, чтобы трахаться со своим лучшим другом-напарником, не опасаясь, что его потревожат. — У нас одна душа. — Бормочет Осаму. Их взгляды встречаются. Чуя никогда не забывал, каким красивым может быть парень. Но его все равно ударило так сильно от осознания того, что он держит его в своих объятьях. Они трахались раньше, но никогда не занимались любовью. Зуд в его мозгу, о котором он и не подозревал, удовлетворен, и Накахара думает, что может спать тысячу лет. Он улыбается. —Я бы пошел с тобой тогда. Я знаю, что это было не главное. Я знаю, что ты не думал обо мне, когда размышлял, и я не злюсь из-за этого. Но я хочу, чтобы ты знал, что я бы пошел с тобой на край света. Теплые руки обхватывают его щеки. — Я думал о тебе. И я взорвал твою машину. Он не может сдержать смех, который вырывается из его груди. — Да, правда. Моя вина. Это и вправду прекрасное напоминание, что ты думал обо мне вечно и всегда. Дазай парирует. Они перетасовываются. Осаму проскальзывает под серое одеяло — Чуя сдерживает волну удовлетворения, но это его кровать, и Дазай спит в его доме, в тепле, безопасности, под присмотром, и это все, чего он когда-либо хотел — пока Накахара идет за салфетками и полотенцем. Когда он возвращается из ванны, бинты и носки парня брошены на пол. Чуя не удосужился отчитать его за это. Осаму встречает его взгляд ухмылкой. Он поттягивается, закидывая руки за голову, его горло открыто и розово, и Чуя хочет. Они сидят вместе. Накахара моет его. Дазай зарывается лицом в его грудь. — Ты в порядке? — Его голос настолько нежен, что удивляет даже его самого. Руки Осаму сжимают его. Нога парня обвивает талию Чуи. Он осьминог, ну да. — Мм. Я рад, что не ушел, когда услышал, как ты пришел. Накахара вдыхает его запах. Он думает, что шампунь Дазая может быть смесью миндаля и чего-то еще. — Как ты вообще нашел мой дом? Осаму медленно моргает. — У меня свои привычки. Чуя щелкает носом. — Ты невыносим. Хорошо. Мы можем поговорить об этом завтра. — Значит ли это, что Чуя позволяет мне занять его кровать? — Ты так взволнован, что мне было бы жаль тебя выгонять. — Ха! Тебе нравится, когда я рядом. — Дазай ухмыляется. Его щеки все еще розовые. Невозможно не поцеловать его в губы. Накахара наслаждается его вкусом, его запахом, его присутствием. Он давно не чувствовал себя таким умиротворенным. — Останься на некоторое время. Хорошо? — У меня работа. — Сейчас выходные. — А после? Чуя пожимает плечами, прижимает его ближе. — Останься. У меня есть лишняя ванна и бинты с твоим именем. — Ты должен был начать с этого! — Осаму прижимает их лбы друг к другу. Воздух между ними смешивается. — Хорошо, я останусь. — Да? — Да. Иногда это все, что нужно.