Сигары для Фаулера

      Под моей барной стойкой — коробка сигар, которые я держу специально для Винсента Фаулера. Рядом щерится вороненое дуло кольта.              — Когда-нибудь отстрелишь свои чертовы яйца, Донни, — беззлобно ворчит Фаулер. Мрачно-меланхоличный блюзовый голос. Никогда не скажешь, о чем он думает на самом деле.              — Как обычно, Винс?              Не дожидаясь ответа, откупориваю виски.              Большой стакан, лед. Пять частей ржаного, две вермута, три капли Ангостуры. Перемешать. По запотевшему боку стекает влага. Словно начинается дождь.              Как в тот день, когда сквозь черноту наброшенного на голову мешка изредка прорывался свет фонарей, единственный источник света, который оставался в моей жизни.              Через стрейнер перелить в мартини гласс. И вишня. Не засахаренное дерьмо, от которого во рту слипается так, что лицо становится похожим на зад. Для Фаулера я держу в морозилке крупные кроваво-багряные ягоды, сохранившие память о жарком солнце Калифорнии.              — Твой Манхэттен.              Ритуал с коктейлем остается неизменным, сколько существует бар. Пару лет назад я окончательно сбрендил и переименовал его. «У Винсента». С таким же успехом я мог бы нарисовать мишень на лбу. Всего год, как я преодолел свой страх перед сигарами. Смог выбрать для него эту проклятую коробку и взять ее в руки.              Достаю сигары. Никто не тянется за ними, не прикасается к бокалу. Никого на барном стуле.              Мои посетители привыкли. Место Фаулера всегда остается пустым.              Не знаю, что он предпочитает на самом деле, но это не проблема. Не помню, какую марку он курил — не проблема тоже. Проблема одна. Если Фаулер найдет меня, скорее всего, он спустит курок первым. Потому что я даже не потянусь за своим кольтом.              Сказать по правде, день нашего знакомства размазал меня, как муху по стеклу. Не думаю, что я и теперь в порядке, хотя рок-н-рол пятидесятых уже понемногу теснит блюз сороковых. Я умудрился встать за стойку небольшого бара, взяв в долю напарника, похожего на свирепого ротвейлера. Шрам от ожога почти не заметен, если отпустить щетину. Но шум дождя всегда возвращает меня в мои семнадцать, в подпольный бордель, который держал мелкий гангстер Билли Хоггинс.              В то время я был словно лягушка, не замечавшая, что варится заживо. Привык к мысли, что гожусь только для одного. Шлюха для особых клиентов.              От некоторых пахло одеколоном. Они приносили сладости и называли детка. Они завязывали мне глаза черным кружевом и капали воск от свечей на кожу. Ради них Билли приволок кровать с резным изголовьем, к которому удобно привязывать руки, и повесил на стену зеркало в старой раме. Сначала я долго отмывал с него чью-то кровь.              Других было больше. Тех, кто обращался со мной так, как я этого заслуживал. Называл тем, кем на самом деле являлся. Подстилка, сучка, грязная дырка. С ними было проще, не возникало ненужных иллюзий.              Уж не знаю, сколько получил Билли в тот холодный дождливый вечер, да только он и не собирался спешить на выручку, пока надо мной измывался ублюдок-клиент.              Невысокий, с торчащими ушами и гоблинским носом, он ударил меня, когда не получилось поднять ртом его вялый член. При виде разбитой губы проблемы со стояком исчезли.              Он зажег сигару, нагнул меня перед зеркалом и трахал, держа за волосы, чтобы я смотрел на свое заляпанное кровью, перекошенное от криков лицо. Добивался реакции на свои копошения, периодически прижигая мне спину. Кончая, прижал сигару к щеке, так что, когда натешился и ушел, паленой кожей несло, словно тут клеймили стадо коров.              Билли заглянул ко мне, выругался, и я услышал, как он визжит в прихожей.              — Какого хрена, Чарли? Кто теперь заплатит за шлюху, которая выглядит, как опоссум, умирающий от оспы?              — Пуфть тебя это не заботит, — невнятная, будто он жевал собственный язык, речь Чарли заставила меня забыть о боли и вслушаться. — Добавь мальтишку к фумке с бакфами. Успел ведь попробовать, какого катества мой товар?              — Товар отменный, — сказал Билли тише. — Но парня придется подождать. Он нужен, чтобы приручить того продажного копа.              Едва я успел одеться, наскоро прикидывая свои шансы против бугая, что караулил на входе, как вернулся Билли.              — Подбери сопли! Разнылся из-за пары царапин. Забыл, во что обходится ваше содержание? — у него были толстые влажные губы и всегда потный лоб. — Соберись, нужно обслужить Фаулера, да так, чтобы он от тебя на четвереньках выполз.              Он швырнул мне пакет. Товар высшего качества. Куда более ценный, чем я. Билли не в первый раз пытался меня приохотить, но я держался с упорством последнего оставшегося на ветке листа. Видел, во что превращаются его девочки.              Билли любил выпотрошить человека начисто, прежде чем выбросить.              — Бери, это подарок. Позже спасибо скажешь, — он взял мой шарф, вытер лысину. — И без глупостей. Попытайся дать деру, и Чарли покажется тебе ангелом.              Хорошо помню, какая тоскливая безнадёжность охватила меня. Я позавидовал животным, предназначенным для убоя. На Чикагских скотобойнях существовал принцип «один человек — один удар». Забойщик убивал корову одним отточенным движением. Меня же умерщвляли долго и мучительно. Впервые захотелось отключиться, не знать, что будет делать с моим бесчувственным телом шепелявый садист Чарли, и я взял порошок.              Винсент Фаулер считался продажным копом. Билли пополнял его кошелек, и он исправно предупреждал, когда планируется облава на бордели. Но этого Билли оказалось мало. Прикрытие поставок и сбыта — вот что он хотел, мечтая влезть Фаулеру под кожу. Да только тот не особо шел на контакт. Зарплату забирал, но на предложения зависнуть с девочками не велся. Тут Билли и смекнул, что клиент похоже из тех, чьи запросы любят тишину, и оказался прав. Провести время со мной Фаулер согласился.              Он сел на кровать, расстегнул пиджак и уставился на мою щеку бесстрастными, серыми, как высохшая земля, глазами. Кровь я успел подтереть, но ожог пылал так, что зарево стояло.              Я решил, что ему противно, и это только порадовало. Он просто один из тех, кому плевать, как я себя чувствую, что со мной будет после того, как он вынет из меня свой член, так что и пальцем не пошевельну, пусть справляется, как хочет. Стоял и со злорадством изучал шрам, пересекавший его левый глаз. Веко на нем изредка дергалось, будто Фаулер подмигивал собеседнику. Страшила.              Он достал сигару, закурил, и я сломался. Взялся за подарок Билли, потому что понял — не вывожу. Но Фаулер требовательно протянул ладонь и пришлось положить на неё дурь. Есть ли предел жадности этого копа?               Он кивнул на постель, но меня словно сковало льдом, тогда он встал и подтолкнул. Я упал на спину и заорал от боли. Фаулер перевернул меня на живот, задрал рубаху, присвистнул и затушил сигару в пепельнице.              — Придется потерпеть, Донни, — он назвал меня по имени голосом, от которого захотелось плакать. Не детка, не шлюха, не грязная сука. — Потому что мне нужно, чтобы ты покричал еще немного.              Его ладонь легла на затылок, и я снова не удержался от вопля.              — Вот так. Просто продолжай.              Самый странный трах без траха в моей жизни. Он сжимал мою шею, и я послушно кричал, стонал и хрипел сквозь злые, сухие, невидимые слезы, сдавливающие горло сильнее его руки.              Удивительно, но я испытал утешение. Казалось, ему было не безразлично. Казалось, мы соединены теперь общей тайной, значение которой я пока ещё не понимал. Я не хотел, чтобы всё заканчивалось прямо сейчас и готов был отдаться ему. Это стало бы сладким забвением без порошка, но он не тронул меня. Ему было нужно только, чтобы кто-то по ту сторону двери услышал, что сделка состоялась.              Уходя, он попросил:              — Не сдавайся, Донни Ларк. Не дай себя поймать.              Напрасные, бесполезные слова. Я попался уже давно и то, что Билли с дружками заткнули мои протесты кляпом и со связанными руками затолкали в машину, было лишь вопросом времени. Никому не пришло в голову вступиться, пока меня волокли мычащего с мешком на голове. Надежда, что легко отделаюсь, гасла, как утренние фонари. Я слышал, как затягивается сигарой человек за рулём, и от этого звука мои ожоги начинали гореть сильнее. В салоне автомобиля дым соперничал с холодом, так что я не мог точно сказать, от чего именно слезятся глаза. Всё было обманом. Ни одной живой душе не было до меня дела в этом проклятом грязном городе.               Он привез меня в загородный дом и заволок внутрь. Блеск лезвия и клеенка на полу — это все, что выхватило мое привыкшее к темноте, искаженное страхом зрение.              По счастью, он начал не с вырезания своего клейма, а с рассказа о том, как мне повезло с новым хозяином. Это позволило дожить в целости до того, как я увидел в окне лицо со шрамом. Похоже, Фаулера не устроило предложение Билли, и он решил сорвать большой куш. Все, что было в увесистой сумке Чарли. Но ни одному человеку на свете я никогда не радовался так, как сейчас этому беспринципному копу.              — Знаю, в чем дело, — сказал я. Чарли должен был смотреть только на меня. — У тебя такой маленький член, что его нельзя почувствовать и задницей. Если бы ты решил трахнуть спящего муравья, он бы даже не проснулся.              Чарли приложил с такой силой, что я отлетел, пересчитав собой все полки у стены. Было так шумно, что грохот выбитой двери стал для него слишком неожиданным, чтобы помнить о ноже, брошенном на полу в паре шагов от меня.              Пока они выясняли, кто будет жить дальше, я освободился и сбежал, прихватив сумку, за которую эти двое убивали друг друга.              Поначалу меня заботило только то, что кража не сойдет с рук. Я залег на дно, сняв самую убогую комнатенку, тратил деньги лишь на скромное питание и почти не выходил на улицу.              Время шло, и я осмелился осторожно разузнать, как обстоят дела. Оказалось, той ночью копы устроили рейд на наркодельцов, и Билли Хоггинс погиб в перестрелке. Чарли нашли мертвым в своем доме. Фаулер должен был участвовать в облаве, но в итоге попал меж двух огней и за решетку. Что-то не сходилось с моей версией произошедшего.              По всему выходило, что дело сложилось как нельзя лучше, обо мне никто не знал, никто меня не разыскивал. Но с тех пор тень самого Фаулера начала преследовать меня.              В этих снах он приставлял мне дуло к виску, ко лбу или засовывал его в рот. Они всегда оканчивались выстрелом, от которого я просыпался и долго лежал, пытаясь понять. Почему он никому не сдал глупого мальчишку, уведшего деньги мафии? Надеется выйти и предъявить счёт? Измученный страхами, я потратился на новенький кольт.              Но были и другие сны, в которых я пробую попасть ключом в замок квартиры и не могу, потому что руки дрожат. А он подходит сзади настолько близко, что волосы на затылке встают дыбом от его дыхания. В которых он наваливался на меня, как ночной морок, прижимая к кровати. Хрипло выдыхал мне в уши грязные слова о том, что хочет со мной сделать, а потом целовал с неожиданной нежностью, так что я открывал глаза с тоской в груди, с болью потери, и до утра гадал, что заставило его так глупо подставиться. Неужели деньги стоили того, чтобы рисковать своей должностью и свободой?              Я разделил проклятые бабки на две части. Одна пошла на оплату дорогого адвоката для Фаулера. Оставшаяся — на открытие бара. Вложения оказались успешными. Бар приносил неплохую прибыль, адвокат сумел устроить слушание о досрочном и проявленное при этом снисхождение.              Было верхом глупости сделать всё, чтобы Фаулер нашёл меня, но получить ответы стало важнее, чем всю жизнь бояться мести. Поэтому каждый вечер я теперь беседую с его тенью. Поэтому каждую смену — Манхэттен и сигары. Поэтому в моей постели никого, кроме призрака Фаулера.              И он действительно приходит. В день, когда дробь капель соперничает громкостью с шарканьем шагов последних набравшихся завсегдатаев. Садится на свой стул, останавливает на мне взгляд цвета изголодавшейся по дождю земли. Почти не изменился, только в уголках глаз появились морщинки.              — Денег нет, Винсент, — говорю, протирая бокал.              — Я пришел не за ними. В тот раз тоже. Мы пасли Билли Хоггинса давно, выжидая, когда он решится работать по-крупному. И надо ж такому случиться, что в день сделки дорогу мне перелетела одна раненая птичка. Не смог я наблюдать в сторонке, как ей откручивают голову.              Вот как. Фаулер, герой моих кошмаров, и правда страшный человек. Не помню, когда к страху его появления начало примешиваться ожидание встречи. Скорее всего, это происходило постепенно, сначала измученное тело постепенно приходило в себя, потом понемногу оттаивала душа. Всё это время меня поддерживал хрипловатый голос, произносящий: «Не сдавайся, Донни Ларк».              — Тогда сигару? — сомнительная благодарность за то, что разменял свою жизнь на мою. Ещё более сомнительное извинение за то, что сбежал. Но что ещё я мог ему ответить.              — Не курю их с того дня, как увидел это, — Фаулер дотрагивается до своей щеки в том месте, где у меня след от ожога.                     Ставлю перед ним бокал, но он перехватывает мое запястье.              — Поймал тебя, Донни Ларк, — и подмигивает глазом со шрамом. На этот раз по-настоящему. — Предупреждал же, чтобы не попадался.              — Звучит страшновато, — отвечаю. — Но я давно попался.              А потом закрываю бар, запираю дверь, и Винсент Фаулер оказывается нисколько не страшным.