Такой, какой он есть

Он вошёл в гостиную, сказал "Здравствуйте" – и уже солгал.

Ложь для Предвестников – всё равно, что табак, ненависть и сверхурочные. Обычнейшее дело. Ложь летит с губ Предвестника гладко и складно, и каждый умудряется врать по-своему: можно врать, устало подперев подбородок ладонью и косясь на настенные часы в чужом дипломатическом зале, тихим и бесцветным голосом, что несёт в себе неоспоримое довление и мощь, – почти неохотно, но с опытом и знанием своего ремесла, – так делает Дотторе-Оригинал. Можно врать более бойко и почти самоотверженно, насильно веря в витиеватость неправды, которую Царь-Батюшка, обдавая ухо инеем, шептал тебе перед отплытием, где за словами таилась ничем не прикрытая, а оттого столь неочевидная угроза, – так изволит лгать Капитано. Но не все столь опытны и беспечны – кто-то многократно глотает сухую слюну, глазами мельтешит и раздражает дипломатов, краснеет и бледнеет, дрожит в голосе и запинается, уже мысленно затягивает на по-пацански тонкой шее петлю за такую позорную службу – но в оправдание можно сказать, что Тарталья очень старался. Да, лгать можно самыми разнообразными образами, но объединяется это сутью – а суть есть ложь. В неё априори не верят разумом, стараясь убедить в этом чужих людей – и получается же ведь, а иначе Фатуи были бы с позором распущены под благой мат Царицы. Но никто не врёт с таким упоением, никто не играется со словами и наречиями чужих языков, никто не ведёт игриво тонким пальцем по стакану с крепкой выпивкой, от которой он, как назло, не пьянеет, – никто не смеётся низко и бархатно, чувствуя себя до боли комфортно в среде притворства да искуственности, – никто, никто! чёрт возьми, не смеётся так громко над разрушенными этой сладкой, как гниющий труп, ложью жизнями да судьбами, как это делает Панталоне. Никто так чётко не граничит ложь с настоящим, как он, – при сим никто так быстро не перевоплощается в суждениях да выражениях лица, как это делает Панталоне. Можно было бы думать, что он, бедненький дворянин, запутался в собственной паутине лжи, плести которую его так усердно учили с юности в Фонтейне, – вот уж нет. Он далеко не страдалица-муха, что попалась в паутину чёрной вдовы по собственной слепоте да жадности, – он и есть эта чёрная вдова, что плетёт так играючи, так методично и с любовью эту структурную паутину. Фонтейн – мать бюрократии. Бюрократы не терпят беспорядка. Вот и паутина лжи Панталоне настолько шёлковая, настолько продуманная, что невольно восхищённо присвистываешь, а руки так и тянутся подписать грёбаный контракт "О становлении мухой...". Восхищение настаёт крайне быстро – и, о, надо видеть эту ненависть на глазах свежеиспечённых мух! Для Панталоне что восхищение, что ненависть – понятия не столь разные, как может кто-то различать. Эти чувства клубятся где-то рядом, кружатся, как в мазурке, одно в другое и из другого переливается – и причудливый коктейль "Презрение в наичистейшем его виде" готов, Панталоне готов дегустировать! В этом он был страшен. Страшнее почти любого коллеги, исключая весьма конкретных кадров. Он упивался страданиями, презрением к себе, находя в том утерянный интерес. Рано опостылевший разврат света, переставший озарять его душу годам эдак к двадцати четырём, заиграл вдруг новыми красками. С учёным интересом, с детской пытливостью и сучьей игривостью он находил в балах, женщинах да даже в шампанском, что из году в год не менялось, что-то новое! Раньше Виктóром умилялись, бархатно хихикали приятельницы матери, что запускали свои кружевные руки в мальчишеские кудри да причитали, "...чтобы жена достойная сыскалась..." – теперь Панталоне неиллюзорно боятся, презирают, ломают спину в раболепском поклоне, лишь бы дальнозоркость гибкого в своей чёрствости Предвестника не упала в укоре на них. Он страшен тем, что у него нет слова "Достаточно" в лексиконе – при всём его богатстве, в разуме – при всей его ясности, и в сердце – при всём его недо-присутствии.

Глаза – зеркало души. Если души нет, то и глаза почём зря открывать да свет солнечный ими насиловать?

И можно, кажется, смело предположить, что бедняжка-дворянин так привык жить таким гнилостным, до одури приятным и привычным образом, что и имя-то своё до-Фатуи не помнит – вот уж нет. Кого-то аристократы удивляют роскошью и богатством, умением так совершенно правдоподобно изображать из себя едва ли не богов – а Панталоне удивляет своей способностью любить. Любить своё прошлое, что и настоящим также является, и, может быть, будущим. Виктóр – человек семейный. Не в том плане, в каком можно представить дворянина в возрасте – дворянина бездетного и холостого, дóлжно заметить! Но в плане том, что он так самоотверженно снимает с себя клеймо "Панталоне", расчёсывается несколько по другому, с лёгкостью и непринуждением забывает резкий язык Снежной, будто и не работает он на чужую страну, – и снова он Виктóр, наследник, будущий глава семьи и бла-бла... С улыбкой и презрением выслушивает свои титулы, звания, чины и прочие мириады синонимов, что даже в его непросыхающих от белиберды ушах оставляют неприятный осадок. Глянешь на Панталоне – в руках возжелает сам собой материализоваться револьвер и в упор вышибить мозги породистому кобелю к ебени матери. А глянешь на Виктóра, заботливого старшего брата, сына и опору семьи – так прямо в улыбке плывёшь... Капитано не представляет, что творится в голове у зятя – и не хочет, если честно. Всё, что ему надо знать, – это то, что Панталоне опасный ублюдок. Да, Капитано осуждает и презирает своего улыбчивого коллегу за... по сути, за что угодно. Звериным чутьём он ощущает, что Панталоне – тот самый человек, которого нужно резать и жечь при первом удобном случае. Этот удобный случай, к сожалению, приближается лишь человеческими летами: дворянин-то уже не молод, пятьдесят один год – число для людей, если Капитано думалка не подводит, значимое, без году юбилейное. Вот и смерть его настаёт медленно и чего-то не верно совершенно. Идёт, заглядывая в будущее, пятьдесят второй год, пятьдесят трет... Нет, пятьдесят третий не наступил: некий герой-или-глупец таки зарядил тот злосчастный револьвер, таки отомстил улыбчивому ублюдку – да снёс тому похотливую, соображающую голову. Жаль, это был не Капитано. Панталоне двояк и цветист в разговоре – обычной беседе, целью которой не является нажива (ко всеобщему молчаливому удивлению, он способен на такие). У Капитано он вызывает незамедлительное желание придушить его, будто так и просит своим медовым низким голосом сомкнуть на бледной шее руки да хребет с сочным хрустом вынуть! Но этим он и захватывает внимание. Синьора же в молчаливом восторге – позор для Капитано, как для мужчины, его честнейшее признание самому себе. Не потому, что ревность гложет и жрёт – здоровое опасение за неё медленно застилает глаза. Или Синьора глупа, что позволила писаному красавцу себя очаровать, – Панталоне бы так поступил, ежели хоть одна клеточка его бесславного тела того пожелала. Или же в перчатке у неё прячется регент короля на случай неожиданнейшего шаха и мата. Капитано как-то вздохнул да подумал, мол, случись то, что дóлжно – а я стою выше и Панталоне, и покровителя его, рассудительного и старого Дотторе. Нет, формально Капитано, конечно, бог и идол, – но Предвестники-не-люди-или-долгожители постепенно сами понимали, с кем действительно не стоит пререкаться и корёжить из себя невесть что, – так и Капитано понимал, что будь он хоть четырежды Первым, жутчайшим врагом Велиал да прославленным полководцем Снежной, – хрена с два Дотторе перестанет пренебрежительно окликать его "Мальчик" да покровительственнно учить его уму-разуму, как и подобает брату. Может, так Оригинал и справился с Панталоне-Виктóром-сколько-у-него-лиц-да-имён? Не то что справился – влюбил в себя! Не смешно ли? Панталоне фальшив от начала и до конца, так что Дотторе-то разглядеть в нём смог? Дворянин-то краснеть не умеет, ибо сердце черство и недееспособно наполовину! Он не умеет делиться тайнами, постыдными секретами, как нормальные, любящие существа; икренность для него – всё равно, что белая пара перчаток вместо чёрной в девять вечера в театре Эпиклез. Такой же сменный, непостоянный аксессуар. Как можно бояться и стыдиться делиться тем, чего у тебя в помине нет? А доверие и такой редкий дар, как способность быть с кем-то искренним, – это, выражаясь словами всех Предвестников, "Дороже всякой моры". Как выразился Тарталья, разглядывая фонтейнский револьвер с критикой в тупеньком, но старательно это скрывающем взгляде, доверяться, будучи нами, кому-то – то же самое, что пьяным и слепым заряжать ружьё и стрелять им во всех направлениях – отберут, ударят прикладом, больнее чтоб сделать, – а то и сразу выстрелят, чтоб не мучался дурачок. Но мог иногда Капитано подумать в другом русле: дыма без огня не бывает – такая ёмкая поговорка! Может, и Панталоне не с рождения моральный урод, а есть тот "переломный момент", как (уже на этом сравнении Капитано понял, что зря он решил тратить время на поиск причинно-следственных связей) в дешёвеньких фонтейнских новеллах, что с упоением (слава Царице, не по ролям) читают Сандроне и Панталоне на пару! Так вот. Переломного момента не существовало. Вернее, он был – тогда на свет произвёлся сам Виктóр. Но переломным он был явно не для него. Враги, соратники (Капитано едко бы усмехнулся, скажи это чуждое слово Панталоне собственными губами), духовно скреплённый с ним Оригинал – те, для кого это был переломный момент, когда оптимальным решением будет потуже затянуть петлю на шее. И заканчивать свою пьяную исповедь, шатаясь даже стоя на коленях, Капитано решает тривиально и привычно для себя, если он в покоях Синьоры. Он закрывает лицо руками и в значительнейший раз повторяет надломленным шёпотом, поднимая залитое честными эмоциями лицо к потолку и надеясь узреть там лик Синьоры, что даже оттуда умудряется быть ему подругой и опорой – она ею была, есть и будет: — Ненавижу...