Прогулка в городе железобетонных стен

Затылок прислонился к холодному стеклу. Где-то сзади, возможно, зашуршали шины, отчаянно пытавшиеся выехать из слоя снега, который примёрз к колёсам намертво, под возгласы водителя. Возможно, какие-то школьники, сбежавшие с последнего урока алгебры, сейчас играют в снежки, громко крича и смеясь, обращая на себя внимание всех пожилых людей в округе. Возможно, парень и девушка, которые совсем недавно начали встречаться, до боли в горле орут друг на друга, обвиняют в неверности и изменах. Мундштук подносится к губам. Привычная затяжка никотина, без которого не проживёшь дольше двух часов. Голова поворачивается к окну. За ним грязное, облачное небо сливается с белоснежной землёй, разбитыми тротуарами в коричневой слякоти и серыми девятиэтажками с множеством, горящих жёлтым светом, окон. Из людей только сидящая на лавочке в подъезде бабушка. Как будто мир должен двигаться без парня, курящего в закрытое наглухо окно. По крайней мере, так думает Данила. В его квартире всегда дымка, от которой слезятся глаза. Прокуренные стены, давно потерявшие свой изначальный цвет. Да и вид тоже. Обои кусками скатывались под потолком, оголяя неровный бетон. Старая, изношенная советская мебель с отбитыми углами. Она точно стоит тут с постройки дома. И простоит до его сноса. Дождётся, когда дом признают аварийным и выплатят его жильцам сумму, на которую позволить можно однушку в черте города. Ламинированные деревянные половицы жалобно скрипят под каждым шагом. Неважно, ребёнок или группа пьяных подросток, пол всегда просил о помощи. Которую ему никто никогда не окажет. В его квартире всегда было уныло и скучно. Даже сейчас приходилось любоваться видом из продуваемого окна, потому что не хватило денег оплатить интернет. Очередная струя дыма заполоняет кухню. Если бы кто-то в неё сейчас вошёл, на пороге задохнулся. Но Даня привык. Не хотелось избавляться от странной привычки не открывать окно для проветривания. Данила предпочитал думать, что так безэмоционально только в его убежище, предназначенном для защиты от всех проблем и бед. На улице лучше. Поверхности не пропитаны неприятными воспоминаниями. Свобода чувствуется в каждом атоме кислорода, удушающего углекислого газа почти нет. Но там ему нет места. Максимум в чьих-то воспоминаниях гуляющих людей и в табачном ларьке. Привычнее — роднее, роднее — лучше. Так должно быть. Аксиомы нельзя опровергнуть. На пьянках в общежитиях со знакомыми, которых знаешь чуть больше минуты, существовать легче. Наутро страдать от похмелья и волочиться в свой дом знакомо. Знаешь, что делать. Делать исключения — страшно. Да и не хочется. Время Данилу подождёт. Развалит мебель на опилки. Скрутит обои в рулоны. Втопчет доски глубже. А стремления Данилы подождёт. Куда времени спешить? Его вряд ли кто-то ждёт. Пепел стряхивает в стеклянную пепельницу. Окидывает взглядом остаток папиросы. Решает не докуривать, и, туша, оставляет её среди подобных. Данила включает треснутый экран смартфона. Смотрит на время. Моргает пару раз, вскакивает с подоконника, громко матернувшись. Звук разбивается о тонкое стекло. Зеркало в спальне показывает усталое лицо с большими мешками под глазами, бледные веснушки, сползающие на шею, растрёпанные рыжие волосы, явно отросшие длиннее своей нормы, из-за чего неприятно лезли в глаза. Домашнюю футболку Даня решает не менять. Приличный образ ему ни к чему. Находит за кроватью джинсы, очень нуждающиеся в глажке. Не до этого. Ширинка застёгивается уже в прихожей, до которой удалось удачно проскользнуть на носках и не навернуться. Единственная куртка одиноко висит на вешалке. Её цена не обещала никакой теплоизоляции, но это явно лучше, чем ничего. Впопыхах развязывает шнурки на меховых кроссовках, заодно проклинает себя чрезмерно тугую шнуровку. Хлопнув по карманам, он стремительно выходит из квартиры. Ключ заедает в замке. Кашин злостно думает, что точно поменяет его на следующих выходных. И перестанет приходить домой пьяным, выламывая замочную скважину в попытках открыть дверь ключом не от своей квартиры. Данила жмёт на кнопку вызова лифта, которая назло не работает. Нажал на неё ещё несколько раз и убедился, что чудес не бывает. Марафон с седьмого этажа дался тяжело для набитых никотином лёгких. Лестница второго этажа отдаётся в голове весёлыми воспоминаниями. Краску заново не нанесли, и огромная серая дыра продолжала уродовать и так не красивый экстерьер. Ступеньки оставались пятнистыми, несмотря на постоянное использование. Сколько же раз он пересказывал, как разнимал алкашей, вооружённых розочками из пивных бутылок и ударяющими друг друга об несчастную стену под слёзные крики жены одного из них. Даня считал это самой интересной историей за год, в которой он участвовал лично. Железная дверь закрывается медленно. Ему безразлично на ворчание соседки с первого за запущенный холод. Он в целом считал, что соседи его не касаются. Хотя знал всех в лицо. Снег мягко хрустит под ногами, налипая на подошву. Не обращает на это внимание. Снежинки, острыми осколками влетают на щёки и веки. Это не заставляет его сбавить скорость бега. Тропинки ещё не заучены наизусть, приходится останавливаться и вспоминать путь. Раздражает ещё больше. И пусть чужие жизни пролетают мимо, находясь вблизи него, и он их улавливает периферийным зрением. Сейчас он, возможно, является одной из них. Поверхность сменяется на идеально ровную. Такую редко где встретишь в этом городе. Снега меньше не стало, но теперь можно не бояться подвернуть ногу в какой-нибудь незаметной яме. Данила перешёл с бега на шаг. Голые деревья укоризненно смотрят на парня, что учащённо и громко дышит, пробежав от силы девятьсот метров. Среди остальных людей, скрашивающих свой досуг с пользой. Или просто встретили друга по пути. Данила замечает парня, наворачивающего круги вокруг лавочки. По вытоптанной дорожке было ясно, что ходит он так давно. Отдышавшись, Даня подходит ближе. Встраивается в круг, идя за спиной. — А куда мы в итоге придём? — потрескавшиеся губы растягиваются в улыбке, которая не поддаётся контролю. Парень оглядывается и выдёргивает из уха проводной наушник. Взгляды встречаются. — В конец. — парень остановился и улыбнулся в ответ. — Тогда нам ещё очень долго идти. Может, лучше к пиву? А то, Тарасенко Максим, я как-то уже заебался. Поменяете маршрут? — Так и быть, сжалюсь над вами, — Макс рассмеялся, — А где же вы успели заебаться? Небось выполняли важные дела и из-за этого немного припозднились. И шапку там же потеряли. — Ну да, опоздал на сорок минут, с кем не бывает. А шапку я просрал. — И где ты умудрился? — Максим демонстративно вздохнул и стряхнул с чужих волос хлопья снега. — Завалилась, наверное, за диван. Или за кровать. Хер его знает. Ты в курсе, как я раздеваюсь. — Я-то знаю. До сих пор носки твои нахожу. Последний за телевизором достал. — Замечательно, отдашь потом, а теперь пойдём, иначе я сдохну от холода, — Данила хватает собеседника за локоть и тащит его вперёд. Тот не сопротивляется. Снегопад усиливался. За ним поспевал ветер, набиравший северные обороты. Холод заставлял людей двигаться быстрее и желательно вернуться по своим домам. Солнце сдалось ещё в начале ноября, стыдливо прячась за облачной крепостью, оставляя земле тусклый свет. Разобрать разницу между утром, днём и вечером удавалось только по прогнозу погоды. — Дай сигарету за своё опоздание. И давай объясняйся, я тебе писал, напоминал, а ты не читал — Тарасенко просунул кисть в ближайший от себя карман и тщательно ощупывал его содержимое. — Руки давай не распускай, за собой лучше последи, — он указал на болтающийся на шее наушник, — Да что объяснять. За интернет не заплатил, а деньги с роялти получу через четыре дня. Ну вот и забил на существование телефона и задумался. А когда на время посмотрел, уже опаздывал на двадцать минут, — Кашин пнул небольшой сугроб. Достал из противоположного кармана зажигалку почти без газа, мятую пачку и вытянул из неё одну сигарету. Макс выхватил папиросу, не дожидаясь, когда ему протянут её. Зажал её губами, немного сбавил шаг. Данила зажёг зажигалку и прикурил Максу. — О чём великом думал? — выпуская дым изо рта, он посмотрел в глаза собеседника. — Обо всём по чуть-чуть. В основном о чужих жизнях, — Кашин выпустил пар изо рта. — А что в них таково? Такие же, как наши. Незначительные отличия. — В этом и дело. Тебе кажется, что мы и они одинаковые. А они делают что-то дико важное. Может, спасут мир. А мы бухаем то тут, то там, то здесь. — Мы типа раздолбаи? Согласен. — Наоборот. Они прожигают свою жизнь на чью-то пользу. Даже о себе не вспоминают. А мы дышим, чувствуем. Ловим наше время. И для нас оно остановится, когда мы захотим. — Думаешь? Мне кажется, мы тоскливо помрём от отказа почек в своих квартирах. Или в одной, если повезёт. Дышим мы никотином, чувствуем похмелье, а ловим панкреатит. А время живёт как хочет. — О нет. Тоскливо мы точно не помрём. И когда ещё помрём. Столько видов алкоголя осталось выпить. Мы даже не попробовали наркотики. Нас не знают лучшие клубы. Мы живём нашим моментом. Они пусть живут свою жизнь, в которой их будет уважать каждый и жать им натёртую до блеска руку. Мы недостойны их жизни. Мы найдём лучше. Вот ты красиво куришь. Был бы за ЗОЖ, никогда об этом не узнал. Макс отвёл взгляд от притягательной радужки, которую можно было изучать вечно, искать в ней новые цвета, не придуманные человечеством. Но Максим не думал, что вечность может его настигнуть, она пройдёт мимо. Скорее всего, задержится на рыжем восторженном идиоте рядом. А Макса она проигнорирует. Отвёл куда-то вглубь города железобетонных стен, неготового к энтузиазму двух парней в нём. Увидел бумажную вывеску круглосуточного магазина, у которой оторвали часть этой вывески. — Спасибо. Только будет ли окончание этого момента? Будет ли момент, когда мы окончательно протрезвеем, пойдём на скучную работу, бухгалтерами, например? Когда будем думать о столице и возможностях в ней? Когда начнём думать, что именно такое любовь? — Надеюсь, нет. А любовь — это одна сигарета на двоих и страстный секс, как в последний раз перед концом света. Данила открывает белую дверь с окном посередине. Раздаётся звон колокольчика. Продавщица выглядывает из-за прилавка и встаёт с красного пластикового стула. Максим бросает окурок за торец магазина и поспевает за ним. — Можно две банки Балтики семь и самую большую пачку чипсов с крабом, — Даня достаёт кошелёк. — И синий винстон с кнопкой, — Макс упорно игнорирует протянутую руку Кашина для денег, показательно протирая запотевшие очки. Обратно улица встретила наступающим вечером. И карканьем птиц, оживлённо переговаривающихся между собой. Облачность так и не рассеялась. Ночь будет непроглядной мглой. Максим, открывая банку, натыкается на укоризненный взгляд серых глаз, который сливались с пейзажем позади. — Я не брал с собой деньги, у меня отдам. — Ладно, — Данила сделал первый глоток, — Что дальше? Ты прогулку запланировал, ты и развлекай. — Встречать нашу первую зиму, — распахнувшиеся веки собеседника задавали немой вопрос, — Тридцать первое ноября. Завтра декабрь, будешь помогать разбирать новогодние украшения. Мне мать отправила три коробки, что-то точно побилось или другим образом испортилось. — Я больше не буду опаздывать, честно, только не устраивай такую жестокую пытку. Я ненавижу что-либо украшать! — воскликнул он. — Не-а. И украшать тебя никто не просит, просто разобрать. Ты же сам говорил, что мы живём нашим моментом. Вот и живи, прекрасный момент. В их городе виды различались только цветами магазинов. Смотреть было не на что. Оставалось смотреть на людей. Или человека. Макс крутил в руках пачку сигарет. Вспомнился март. Кто-то повёл его в незнакомую квартиру справлять женский праздник. Или праздник всех тёлок, если цитировать тост. Людей оттуда он не помнит. Никогда не запоминал. В голове оседали звоны стаканов, потом бутылок, дальше шла громкая музыка и за ней приезд ментов, из-за шума ночью. И такси. С последним тогда возникли сложности. Смартфон потерялся. Тот, кто пригласил, предложил переночевать в квартире, а утром уже всё найти. Макс согласился. Проснулся от кашля. Раскрыл глаза, но это не особо помогло. Дымка заволокла всю спальню. Нащупав очки на столе, которые точно лежали на кухне, получилось увидеть парня, курящего в наглухо закрытое окно. Что-то ему высказал, он что-то спокойно ответил. Оказался настоящим хозяином. И очки с кухни притащил, и телефон где-то нашёл, даже таблетку от боли в голове дал. И что-то началось. Все пьянки только с ним. Курить научил. Пятиэтажка, как две капли воды похожая на соседние дома, но всё равно что-то в ней отличалось. Максим достал ключи из кармана. — У тебя снежинки на ресницах красиво лежат, — он дёрнул за ручку двери и прошмыгнул внутрь подъезда. Данила закатил глаза и перегнал его, отворяя чужую дверь быстрее её обладателя. — Надо забрать у тебя ключи, — Макс снял шапку и повесил её на вешалку. — Где я тогда спать буду, если перепью? — Данила подхватил край своей футболки и протёр одно запотевшее стекло очков. Заглянул в глаз и поднял бровь. — Под дверью. — Даже не сжалишься? — А почему должен? — Я тебе важные вещи рассказываю, про любовь там всякое. — Мо-ло-дец. Возьми коробки в гостиной, я пока чай сделаю, — Максим прошёл на кухню, забрав полупустые банки из-под пива с собой. — Но у нас есть пиво! — раздалось из гостиной. — Ты и пей холодное пиво. Я буду горячий чай. Квартира заполнилась задумчивым молчанием под звук работающей газовой плиты. — Ладно. Чай так чай.