Поле времени

Витторино не видел поля, засеянного пшеном уже много лет. Это было давним воспоминанием, которое с возрастом всё меньше напоминало о себе. Оно веяло горечью, надеждами и мечтами. И походило на сон, что мог развеется в любой миг, если о нём вспомнить. Напоминало о днях, когда священники становились единым целым с природой, готовясь к Великому Урожаю. О суматохе, которая чувствовалась в воздухе, о бесчисленных бессонных ночах, когда хотелось в последний раз увидеть воочию, как пшено рассыпается в руках, словно величайшая драгоценность, посланная Богом. Об играх, которые устраивали в тайне юноши посреди поля, чтобы почувствовать мягкие касания солнца, будто оно становилось живым на миг. Витторино ждал тех дней с детским восторгом, чтобы вновь почувствовать теплые ладони на собственных плечах, чтобы увидеть белоснежную улыбку, когда его заставят снова вплетать колосья пшена в волосы, а ночью, наоборот, вытаскивать. Праздник урожая ассоциировался с любовью, которую он дарил и получал не только от земли, но и от Бога. От Данте. Он походил на ангела, когда подставлял свой лик на встречу лучам солнца или же звёздам в ночи. В нём было что-то недосягаемое, таинственное и притягательное. Витторино не мог не влюбиться в его речи на вкус слаще меда, мимику, мысли, хобби. В его волосы, что напоминали на ощупь колосья пшена, улыбку, что освещала мрачные коридоры, и глаза. Глаза, от которых невозможно было скрыть лжи. Они были яркими, как сам Данте, и олицетворяли его душу. Их любовь была взаимна. Только с ним Данте позволял себе нежность, что была чужда ему на людях: частые касания невзначай, чтобы поддержать или успокоить, чтобы выразить свои чувства, не используя слова, потому что потом его невозможно было остановить. Он говорил много и не всегда по делу, упоминал незначительные вещи или шептал такое, в чём Витторино постыдился бы признаться Богу. Но больше слов говорили его взгляды. От них бросало в жар, а на щеках предательски появлялись красные пятна. Витторино запомнил их на всю жизнь. И узнал бы, даже если бы стоял к Данте спиной. Даже если бы ослеп. Потому с удивлением оглянулся назад, когда почувствовал, что его плечо будто горит. Витторино заметил знакомую фигуру, облачённую в тот же наряд, что был на нём в последний праздник, посвящённому удавшемуся урожаю. Между ними было несколько метров, но хватило пары секунд, чтобы он оказался прижатым спиной к холодной земле. Солнце давно ушло за горизонт и только луна была свидетелем их встречи. Поднялся ветер, заставляя петь колосья пшена. — Давно не виделись. Кажется, целую вечность. Его голос заставляет вздрогнуть. Он не слышал его так давно, что успел позабыть, каким мягким он может быть. Данте провёл руками вдоль его плеч, а затем наклонился ниже, чтобы потереться носом об его щеку. Витторино будто насильно окунули в прошлое, когда это казалось чем-то обыденным, а не таким незнакомым. Вместо привычных красных пятен на Данте смотрела каменная скульптура, не выражающая эмоций. Мышцы лица словно забыли, как двигаться, отчего его лицо скорее выражало бесконечную скуку. Выступившие слезы были единственной деталью, что могла уличить его в человечности. И стать доказательством того, что он умел когда-то чувствовать что-то, кроме нескончаемой боли. Витторино хотелось оттолкнуть Данте, потребовать объяснений, закричать, чтобы не чувствовать нарастающей боли в груди от переполняющих чувств, чтобы не вспоминать вкус знакомых ему губ, чтобы не страдать, когда его снова оставят в одиночестве с осколками их прошлого на руках. В нём что-то надломилось, когда они расстались. И теперь поцелуи в шею ощущались как попытки залечить старые раны. — Я ужасно скучал по тебе, — вновь заговорил Данте, обжигая горячим дыханием кожу. — По твоему упрямству, замечаниям, касаниям. Его рука с нежностью провела по лицу, смахивая пряди с глаз. От знакомых жестов сердце замирало на миг. Витторино чувствовал, что ему тяжело дышать, а слова застряли в горле. Он хотел рассказать обо всех ужасах, с которыми ему пришлось столкнуться в одиночку, но вместо этого вцепился в чужие плечи, на которых еле-еле держалась рубаха. Его действия были рваными, резкими и полны печали. Он потянулся к лицу Данте, чтобы очертить излюбленный профиль, заправить выбившиеся пряди за уши и ущипнуть за щеку, как он это делал раньше. Хотел вспомнить, какого это любить и быть любимым в ответ. Данте разразился глубоким смехом, падая рядом с ним на землю. Теперь Витторино мог разглядеть чистое ночное небо, в котором не было ни единой звезды. Отчего-то вспомнил, что они любили проводить здесь время на рассвете, когда природа оживала в такт их размеренным движениям. Ночь же напоминала о скоротечности времени, о смерти, когда жизнь вокруг замирала, оглушая тишиной. Он продолжал лежать неподвижно на спине, не предпринимая попыток поравняться взглядами с Данте, отчего тому пришлось лечь на бок, удерживая голову левой рукой. Правой он аккуратно обхватил подбородок Витторино и повернул к себе. Они смотрели друг на друга долгое время в тишине, пока стук сердца в ушах не затих. Происходящее казалось чем-то нереальным, словно пережитое воспоминание. Витторино свёл руки в замок, пресекая на корню желание коснуться в ответ Базилио. Он знал, что это закончится чьим-то грехопадением. — Я будто жил в кошмаре несколько лет. Глаза напротив заблестели, но Витторино не смог прочесть этот взгляд. Он будто принадлежал не их владельцу. — Плохой сон? Его брови приподнялись в удивлении. Мог ли он это произнести неосознанно вслух? — Хуже. Жизнь без тебя. Данте молчаливо сорвал один колос пшена и небрежно вплел его в светлые волосы. В глазах плясали черти, отчего атмосфера вокруг сгущалась в неприятный клубок. Почему его не слушался собственный рот? Почему они лежат на земле? — Не думал, что разлука в неделю тебя так встревожит. — Неделю? — с нескрываемой злостью выплюнул Витторино, хотя не чувствовал гнева раннее. Будто чувства принадлежали не ему, а кому-то другому. — Мы не виделись десять лет, Данте, — хотел произнести он, но вместо этого вырвались иные слова: — Ты пропал на месяц, а теперь заявляешься внезапно и делаешь вид, что ничего не произошло. Он вновь засмеялся. — В самом деле? Не ожидал, что ты будешь вести отсчёт. Смех не вызвал у Витторино прежнего восторга. Слишком на слух тот стал неприятен, будто над ним насмехались. Прежнее звучание было схоже с пением птиц. Неожиданно тревога начала стихать, а прежние чувства постепенно отходили на задний план. Мысли одна за другой мелькали в голове, начиная с осознания, что он завёлся из-за ерунды. Нужно было собраться, подготовиться к приближающемуся фестивалю и успеть уладить разногласия до празднества, прежде чем Данте уедет с епископом. Он куда-то уезжал? Витторино поправил съехавшую столу с ощущением, что он медленно теряет суть происходящего. — Признаю, что мой… отъезд затянулся, — зубы коснулись мочки уха, заставив вздрогнуть священника. — Но теперь всё время мира наше. Данте вёл себя как обычно, но в его поведении было нечто, что не давало покоя. Мысли путались, растворяясь в суматохе сознания, и всё неизменно возвращались к человеку рядом. Было что-то не так со взглядом, но он уже и не мог вспомнить, что именно. Он попытался подняться, но его схватили за руку и потянули назад. — Прошу, Витторино, — голос надломился, — Это, возможно, наш последний совместный праздник. Это заставило его обернуться и взглянуть прямо в глаза, что теперь напоминали цветом два янтаря. Он не мог объяснить, почему продолжал цепляться к цвету его глаз. — Фрэнсис хочет закончить начатое. Я не уверен, что потом у нас будет время. Его слова звучали натянуто, словно заготовленная речь, лишённая подлинных эмоций. Если они ссорились, то вели себя иначе: Данте уходил в церковные дела с головой, а Витторино пропускал службы, чтобы не видеть его лица. Каждый это делал на зло другому, пока разлука не начинала давить на обоих. Обычно его находили первым и не без нескончаемых споров они мирились. И в тех разговорах его голос никогда не звучал так печально, словно это было прощанием на долгие годы, если не навсегда. Он точно сходит с ума. Кажется, это очередной кошмар, который его никак не может отпустить: лживое небо, странные речи, несвойственная им обоим честность. Ему нужно бежать, пока это не закончится, пока у него всё ещё есть шанс спастись. Потому что у Данте его не было. Ведь Данте потерял возможность на спасение десять лет назад. Витторино знал это, потому что самолично копал ему могилу. В голове складывался пазл. Ведь взгляд Данте никогда не прожигал кожу, а успокаивал. Улыбка облегчала тяжесть дня, а не вызывала ужас глубоко в душе. Данте не вызывал дискомфорт. Теперь от одного касания хотелось лезть на дерево. В них не было прежнего тепла, словно его трогал живой труп. Витторино дёрнулся в сторону, прежде чем впопыхах подняться и побежать. Земля отдавала холодом, которого раннее он не ощущал, а поле протягивалось всё дальше и дальше, не давая приблизиться к проклятому собору, в котором впервые в жизни он желал узреть убежище. Он не слышал шума сзади, но был уверен, что его не отпустят. Данте его догонит и будет мстить за то, что в ту ночь он его бросил. Его заставят расплатиться за то, что в последний момент он сбежал, как трус, и повторяет это прямо сейчас. Повторяет изо дня в день, когда встречает фигуру в ночи на пшеничном поле. И никогда не пытается выслушать и никогда не старается понять. И никогда не даёт им шанса расстаться правильно. Лёгкие начало жечь от боли, как это бывало раньше. Витторино останавливается и с опаской оборачивается по сторонам в надежде, что на этом все закончится, но его хватают за талию и крепко обнимают без возможности сбежать. Чужой нос зарывается ему в волосы, а руки оглаживают бока. — Признаю, что поспешил с выводом: твое упрямство меня до ужаса раздражает. — тело расслабляется от узнаваемого голоса. Витторино не помнит, чтобы такое происходило раньше. В этом предложении было что-то живое, что отличало его от прошлых Базилио. Их руки встречаются, и Данте бесцеремонно лезет пальцами под перчатки, чтобы снять их. Витторино мычит под нос и поворачивается лицом к… другу? возлюбленному? бывшему? Его не выпускают из объятий, но теперь ему не хочется сбегать. Вместо этого он утыкается носом в теплое плечо, разрешая себе вдохнуть знакомый аромат мыла. Он так скучал и злился все это время, что сейчас не осталось сил, чтобы говорить. — Это было так сложно? — наигранно вздыхает Данте, расслабляя хватку. Он наверняка сейчас ухмыляется. Теперь его смех звучит так же, как раньше: тепло и мелодично. Нет прежнего оскала… нет тяжести в голове и искажений вокруг. Звезды вернулись на место, а вокруг стало привычно тихо. Колосья пшена больше не пели. Слезы вновь начали течь произвольно. Витторино хватается и сжимает рубаху, что теперь таковой не является. Привычный взору охотничий костюм… Все, что происходило до этого, оказалось лишь страшным сном, из которого ему, наконец, позволили вырваться и найти утешение в родных, теплых касаниях. Данте не удержался — его рука скользнула в волосы, мягко перебирая светлые пряди. Он накрутил несколько из них на палец, пока другая рука, по-прежнему, покоилась на талии, сохраняя их близость. — Тебе следует меня отпустить. — вдруг произносит он, нарушая тишину. Его слова возвращают Витторино в беспокойное состояние. Они же только встретились. — Позволь нам уже проститься, — в голосе слышна глубокая печаль, но они оба продолжают стоять рядом, не шевелясь. Время, кажется, замерло тоже. — Позволь себе начать снова жить. Не ради меня, а себя. Витторино молчит. Он не хочет расставаться. Не хочет возвращаться в Базилику в одиночестве, как в тот вечер. И в следующий… и последующие на протяжении десяти лет. Без него не осталось сил жить дальше. Что у него есть, кроме засохшего поля и заброшенного собора? Ради чего ему жить? — Мне тяжело видеть, как ты страдаешь каждую ночь. Как не можешь отпустить наше прошлое, — он убирает руку с талии, чтобы повернуть его лицо к себе. Его взгляд мягкий, как одеяло. Он снова прислоняется носом к его щеке и трётся об неё. — Как я не могу тебе помочь, потому что твой личный кошмар — это я. Потому что наш последний разговор закончился твоим побегом. — Мне стоило вернуться, — шепчет Витторино. Он впервые признаётся в этом ему, а не себе. — Это уже не важно, Витто, — нежно проговаривает Данте. — Я просто хочу снова увидеть, как в твоих глазах плещется нежность при виде меня, а не страх. — Как наш любимый праздник заставляет твои глаза гореть. Как наши последние дни не искажаются твоим разумом, вынуждая тебя из раза в раз искать во мне изъяны. Как… Витторино не даёт ему договорить, дёргая его за портупею, чтобы поцеловать. Губы Данте теплые и обветренные, как тогда. Ему медленно отвечают, позволяя вести, позволяя делать так, как он того хочет. Он жалеет, что не сделал этого раньше. Это было их прощание, которое у них не состоялось в прошлом. Это была разлука не на один год. Постепенно напор спадает и когда он открывает глаза, чтобы взглянуть еще раз на Данте, то видит перед собой первые лучи солнца, освещающие заросшее поле и деревья вдалеке. Витторино приподнимается на руках и смотрит на здание впереди, от которого чувствуется привычная угнетающая атмосфера. Но впервые за долгие годы он ощущает в сердце небывалое облегчение. Чувствует, что теперь будет легче пребывать там, зная, что они поговорили. И что спустя десять лет наконец смогли помириться.