Bewitched

      Первое правило Верхнего — не влюбляться.       Возможно, оно относится лишь к тем, кто искал с ним встречи, и кого он соглашался осчастливить. По крайней мере, во всех заключенных договорах этот пункт стоял особняком, и Ноа лично проверял лишний раз, чтобы текст фигурировал из одного договора в другой без изменений. Формулировка была сложной, но легко сокращалась до этих двух слов. Он никогда не нарушал этот пункт договора. Наоборот — не редкость. Редкая природная красота азиатского полукровки в сочетании с властной сдержанностью мало кого оставляла равнодушным, и почти ни один Нижний не задерживался с таким договором надолго. Он уже привык запоминать лица не для следующей встречи, но для того, чтобы остановить рвущихся к нему на пороге.       До какой степени может простираться негласный договор с самим собой?.. Не потому ли Ноа помнил текст слово в слово и мог воспроизвести его по памяти, не совершив ни одной ошибки? Сколько раз его обвиняли в бессердечности, сколько раз выкрикивали ему в лицо упреки в том, что он бездушный, пока охранники вытаскивали отчаявшегося паренька или девчонку на выход, а виновник всех несчастий равнодушно смотрел на бедолагу с высоты своего двухметрового роста? Это даже не было смешно. Это стало привычкой, обыденностью, звуча на фоне как белый шум. В конце концов, мотыльки, тянущиеся к огню, никогда не кончатся и продолжат жаждать запретного удовольствия, чтобы спалить себе крылья и больше не взлететь.       Боялся ли Ноа кармы? Верил ли в ее существование?       Случайностью ли было то, что незыблемый фундамент веры в неприступность собственного сердца треснул, как первый лед, под высоким каблуком того, кто никогда сам к нему не придет?       А он не придет. Он слишком гордый. Ноа сразу это понял, когда увидел его на сцене, под обстрелом сотен любопытных, жадных, похотливых глаз. Те, кто обычно танцует там, не более чем декорации — извивающиеся девушки разной степени оголенности и навыков, подогревающие желания, о которых за стенами заведения говорить было стыдно. И поэтому причина его появления на этой злополучной платформе, наверное, так и останется для Ноа загадкой. Так или иначе, он пока еще не решил, благодарить или проклинать вселенную за эту встречу.       Он прекрасно помнил, как в полной темноте один за другим зажигались прожекторы, выхватывая из темноты стоящую на коленях хрупкую фигуру в обтягивающем белом боди. Она не двигалась и даже с виду не дышала, как будто на сцену вынесли манекен. Закрытые глаза, ярко подведенные и украшенные сияющими серебряными тенями в тон костюму с прорезями, открывающими четко очерченную линию узкой талии. Темные кучерявые волосы, острые кончики которых навеивали ассоциации с шипами… или рогами. Тонкие руки, гибкие, как виноградная лоза, покоящиеся на зеркальной поверхности пилона подобно сложенным крыльям. Длинные ноги с острыми коленками, раздвинутые перед зрителями с обманчивой вульгарностью.       Оглушающий бит прозвучал слишком неожиданно, и Ноа вздрогнул, следя почти немигающими глазами, как замершая белая фигура оживает под вибрирующий ритм, следуя за музыкой, словно марионетка на невидимых нитях. Эта музыка обволакивала, проникала внутрь, наполняла сосуды вместо крови, заставляя устремить все внимание лишь на того, кто не танцевал, нет — перетекал, выплескивался, как молоко, которое так и хотелось распробовать на языке. Невесомость. Да, именно невесомость — вот то, что хотелось сказать. Его тело было легче пушинки, легче облака, становясь частью ритма, порхая вокруг пилона, все больше теряя земное притяжение.       «Bewitched in your hunger, in your hunger       Bewitched, spreading faster, spreading faster…»       Но он не показывал больше, чем хотел сам. Это для него сейчас все здесь собрались, он — настоящий зритель, считывающий человеческие сердца на расстоянии. Он дегустирует это сладкое внимание, лишь подогревая аппетит, но никогда не давая слишком много, оставляя изнывать, умоляя о большем. Нарочито ленивое покачивание точеными бедрами, всего чуть-чуть приоткрытые пухлые губы, взгляд, устремленный в гущу безмолвной толпы — и крепчайшая хватка за пилон, а кажется, будто гравитация не имеет над танцором власти. Он трепетал подобно язычкам пламени, тек, как вода, отрывался от земли и реял в воздухе, прекрасный и такой… свободный. Свободный. Настолько, что стало больно.       Была ли это игра разума и воображения, порожденная выпитым накануне алкоголем, но Ноа в какой-то момент поймал его пристальный взгляд на себе. Он смутно знал о таком явлении, как самовоспламенение, и, похоже, это оно. Иначе как еще объяснить жар, полыхнувший откуда-то изнутри и застрявший в горле, вынудивший сглотнуть лишний кислород? Белый призрак, танцующий в воздухе, смотрел прямо на него, звал его, манил жестом лебединой руки, на его лице переливались ядовито-неоновые отсветы, и лишь большие глаза, отражающие свет прожекторов и рампы, затягивали в свою бездонную глубину. Нет, никто не достоин это видеть. Он был слишком хорош даже для самого престижного клуба. Для этой чертовой вселенной. Ветер, который нельзя запереть в клетке. Ветер, чьи изящные белые руки едва уловимо мелькали, прорезая резкий свет софитов, а тонкие ноги обхватывали уродливую в сравнении с ним зеркальную трубку. Ветер, не имеющий формы, не знающий границ.       «I keep focus on you,       I keep my focus on you…»       Музыка давно замолкла, а мир уже сошелся на одной-единственной точки, которую звали Тим. Его было слишком мало, но просить о большем? Разве Ноа когда-нибудь просил? Это к нему шли, ползли на коленях, это его умоляли, ради него продавали последнее. Язык деревенел при одной мысли о том, что это впервые не в его власти — решать, достоин ли просящий. К хорошему быстро привыкаешь. Но у Ноа не было выбора. Он никогда не ставил себя на место тех, кто соглашался на что угодно, лишь бы оказаться в его власти. Теперь, кажется, пришел момент, когда розовые очки собственной вседозволенности опасно затрещали, и всего несколько шагов отделяли его от заветной двери.       «Это агрессивный маркетинг?»       Тим на голову ниже, но эта разница совершенно не ощутима. Скорее, наоборот, кто из них смотрел с бессловесной мольбой, с надеждой, что дверь перед ним не закроется — большой вопрос. Ноа перекрыл ему путь; рука в стену — проверенный способ дать понять, кто здесь главный. А мальчишка скалится, без намека на трепет глядя с вызовом прямо ему в глаза, усмехаясь уголком капризных губ. Бесстрашный. Наглый. До ужаса обворожительный в сияющем ореоле эгоизма, наверняка считающий себя не менее чем ангелом, судя по выбранному для танца образу.       «Забудь про маркетинг».       Ноа стоит огромных усилий не наброситься на него прямо сейчас, разрывая руками белые тряпки, мешающие добраться до желанного тела. Но надо быть терпеливее и отложить самое вкусное на потом. К тому же где гарантия, что оно вообще ему достанется? Вокруг Тима будто выстроена невидимая стена, которую не прошибить никаким орудием. Можно лишь постучать и терпеливо дожидаться, пока хозяин соизволит открыть единственную дверь.       «По договору я имею право отказать любому. Я здесь для танца, а не ебли».       «А я имею право предложить».       Блестящие глаза-бусины в окружении пушистых ресниц сощурились, сканируя лицо именитого Верхнего. Они не остановились лишь на нем, они бесстыдно продолжили путь ниже, оценивая в меру тренированное, крепкое тело, и наверняка мысленно представляя его в разных позах — Ноа привык, ему не впервой ловить на себе подобные взгляды. И все же… не настолько пристальные. Ощутимые. Ангел не касался его, но это и не было нужно, хватило лишь искр в черных зеркалах его глаз, чтобы переступить с ноги на ногу, прикрывая подозрительное натяжение на брюках.       «Имеешь. Но на что ты рассчитываешь, пытаясь казаться больше меня?»       Маленький свободолюбивый гордец, играющий только по своим правилам. Выбор. Он требовал предоставить ему выбор. Или… Нет, Ноа не хотел проверять, что будет, если зажать Тима в угол. И поэтому его рука опустилась вдоль тела под тихий смешок Хенсона. Он получил то, что хотел, разве нет? Все пути открыты, и он волен уйти. Это невозможно. Это причиняло физическую боль, сама мысль о том, что он никогда не будет никому принадлежать, и в особенности Ноа.       «Я хочу, чтобы ты танцевал для меня. Только для меня».       Боже. Как же жалко это звучало. До чего он, Верхний, чья слава бежала далеко за пределы этого заведения, готов был снизойти, лишь бы ангельская красота услаждала только его взор. Стыд. Позор. Не приказ господина, но вымаливание безответно влюбленного мальчишки. Только одно успокаивало: Тим молчал, и его кукольное лицо оставалось таким же каменным, без тени насмешки или издевки над чужими чувствами. Он задрал голову, бросая испытующий взгляд на Ноа. В четырех стенах прозвучали самые банальные, циничные слова, отражающие всю реальность, которая их окружала, пропитала, текла по их жилам.       «Заплати мне».       Чем мог заплатить самый желанный мужчина, за одну встречу с которым люди готовы были пожертвовать последним, что у них осталось? Деньгами? Это звучало так пошло и даже омерзительно. Тем, что Ноа умел лучше всего? Но тогда чем бы Тим отличался от просто приглянувшихся в клубе платежеспособных партнеров на одну ночь? Нужно было что-то уникальное, что-то, что бы он никому не отдал. И такое нашлось довольно быстро.       Поцелуй? Как банально. Но только сначала. Если дать шанс… немного времени… суть была не в нем, а в разрыве после, самый сок — череда лихорадочных касаний губ от уголка рта к бархатной щеке с легким пушком, к мочке острого уха, к шее с трепещущей жилкой, в которой наверняка уже бурлила кровь, несмотря на напускное безразличие. Ноа хватался за еще не своего ангела, одаряя россыпью поцелуев его кожу, с каждым новым прикосновением словно расписываясь в собственной слабости к нему. Как бездумно. Но… сейчас разве надо думать?       Сердце Ноа подпрыгнуло до самого горла — рука Тима в белой перчатке легла на его грудь, приказывая остановиться, не спешить. Не здесь. В их распоряжении было любое свободное пространство, зачем ограничиваться простой гримеркой? Ангел хотел большего. Он всегда хотел большего. Кончики пальцев легли в ложбинку на груди, лениво поднимаясь до ключиц, до украшенной татуировками шеи.       «Пора научить тебя танцевать».

***

      Сине-фиолетовые неоновые огни растекались по коже, как пролитая краска, рассеивая тени сомнения в правильности происходящего. О да, все это было чертовски правильно. Так, как должно было быть. Этот восхитительный мальчик рожден для греха, ведь не может быть так, что по воле случая сильные руки «Верхнего» ложились на его тончайшую талию настолько естественно, как будто были там всегда. Сценический костюм был немедленно расстегнут и спущен в первые же секунды их близости, открывая и взору, и прикосновениям потрясающе сложенное стройное тело белого ангела; под широкими ладонями четко ощущался каждый мускул, каждый изгиб и углубление. Это тело можно было изучать бесконечно и удивляться тому, как же оно выносило столько татуировок и как чутко сейчас отзывалось на ласки, будто никогда не знало подобного.       — Нравится? — Проницательный взгляд Тима блуждал по лицу Ноа, искал малейшие проявления привязанности. Это грело его. Убеждало его в собственной власти. Ноа не получит то, чего ангел не захочет отдать сам. Ему и так досталось гораздо больше, чем кому-либо еще.       Тим оседлал его бедра, крепко зажимая их тонкими ногами, но Ноа не посмел бы и шелохнуться — в его руках находилось произведение искусства, с которым надо обращаться бережно и осторожно. Длинные пальцы с благоговением обрисовывали контуры ребер, проступающих сквозь нежную чернильную кожу, боязно было моргнуть, чтобы не пропустить ни одного движения, ни одной волны этой гибкой спинки, которую не помешало бы украсить саднящими царапинами… да, да, именно в такой конфигурации. Ноа сам не верил, что допускал подобную мысль, но он смотрел в глаза напротив и все больше уверялся в том, что так будет правильно. Словно в подтверждение его догадок, Тим склонился к нему, запуская руку в его волосы, ласково, но ощутимо потягивая у самых корней, там, где ощущения были острее.       — Очень… — Ноа едва успел выдохнуть перед тем, как его губы оказались заняты губами Тима, окончательно и бесповоротно стирающими границы дозволенного. Этот ангел мучил его, прожигал его кожу точными прикосновениями кончиков пальцев, без слов приказывая умолять о большем. Его точеные бедра начали медленные волнообразные движения взад-вперед, больше похожие на то, как если бы он пытался устроиться удобнее, но для Ноа это было хуже пытки, ведь упругая, сочная задница Хенсона упиралась аккурат в уже эрегированный член. Он нарочно это делал?..       Наверняка. Ему нравилось смотреть, как Ноа жадно хватает воздух пересохшими от частого дыхания губами, как цепляется за чужое хрупкое тело, надеясь, что оно станет его, что кто-то исполнит все его грязные желания. Но стоит лишь прижать бедра Ноа чуть сильнее к пружинистому матрасу, и он сдается. Он опускается обратно на гладкие простыни, поскуливая, силясь податься наверх, потереться изголодавшимся достоинством о вожделенные ягодицы, но Тим снова отодвигается, стаскивая с себя мучительно облегающее белое боди окончательно, и перед глазами предстает его эрекция, услаждая взор — в меру длинный, ровный член с нежно-розовой головкой, который хотелось ласкать, хотелось попробовать, как он уместится внутри. Ноа готов был принять что угодно, что согласен дать ему ангел. И все же собственное воображение, подогретое возбуждением, предавало его, заставляя говорить вещи, которые бы он не посмел сказать.        — Пожалуйста… пожалуйста, войди уже… — Ноа не узнает собственный голос, умоляющий, жалобный — мог ли он представить, что еще недавно он приказывал своим Нижним встать перед ним на колени, а теперь умоляет трахнуть его? Красивое кукольное личико Хенсона безмолвствует, а эмоции прочитать невозможно — яркий сине-розовый свет размывает любые намеки на них, и уловить что-то становится непосильной задачей.       Но тут он улыбается.       Он поднимается на коленях, медленно отклоняясь назад так, чтобы крупная, зааалевшая от прилива возбуждения головка члена Ноа скользнула аккурат между его ног. Большому двухметровому «Верхнему» надо хорошенько расслабиться. Он и так уже лежит практически в беспамятстве, с остекленевшими от похоти глазами, распахнутыми в ожидании новых поцелуев губами и порозовевшими щеками, зачем же его драконить еще больше? Теплые ладони уже требовательно покоятся на внутренней стороне мощных бедер, разводя их в стороны и приподнимая, прижимая колени к его груди. Вот так. Стоит чуть свести руки, и в руках Тима оказывается самая желанная задница на всем континенте. И Ноа не против. Он сейчас настолько уязвим, насколько и заведен, вряд ли уже соображая, на что подписывается. Его вход блядски открыт, напрашиваясь на то, чтобы быть заполненным.       В каждой комнате заведения был минимальный набор всего, что надо для хорошего времяпровождения: смазка, контрацептивы и прочее. Первое-то и пригодилось. Секунды, пока Тим наносил на пальцы охлаждающий гель, казались мучительной вечностью. Почему, почему этого нельзя было сделать раньше?.. они бы не потеряли драгоценное время, или это только Ноа так думает? Потому что Тим и не собирается скрывать горделивое восхищение беззащитным положением своего любовника, взгляд больших глаз-бусин блуждает по его мягким, округлым чертам, татуировкам на его теле, а кончики пальцев уже накрывают узкое колечко мышц, чуть сжавшееся, но постепенно раскрывающееся от осторожного массажа с неспешным, плавным проникновением.        — Т-Тим… аккуратнее… прошу… — голос Ноа тонет в гипнотическом ритме музыки, его тяжелые, хныкающие вздохи все больше напоминают стоны. Он едва различает тихую усмешку со стороны — ну да, первый раз именно в таком положении, как будто это что-то плохое.        — Все в порядке, Ноа. Ты отлично справляешься. — Его рука круговыми движениями успокаивающе поглаживает широкую грудь, пока другая методично разрабатывает тугой вход, добавляя больше пальцев — легко входят уже два, скоро можно будет ввести третий. Они движутся размеренно, гибко, словно в них совсем не было костей, вдавливаясь в мягкие, теплые стенки ануса, пока они не привыкнут к такому вторжению. То ли еще будет впереди.        — Тим… как же… хорошо…       Он готов. Три пальца покидают темно-розовое отверстие, в которое немедленно утыкается влажная от смазки головка, пружиня от легких дразнящих толчков. Ну все, все, хватит так умоляюще стонать, Ноа, и без того понятно по тому, как он выгибает спину и бедра, что все, что ему сейчас нужно — это член, который заполнит его и избавит от этой тянущей пустоты. Тим и сам уже терял терпение, но он просто обязан был обращаться нежно с таким редкой красоты мужчиной. Тогда он подсядет на эти ощущения, сам будет потом просить о повторе еще раз и еще. Суть ведь не в том, чтобы получить свою дозу гормонов и разойтись. Суть — войти во вкус ради последующих встреч. Не то что бы он влюбился, глядя на рослого, статного Себастьяна, плавящегося под ним как снег под солнцем. Просто власть над чужими чувствами опьяняет.              Время замедлило бег, растекаясь по их постели, их телам, как неоновый свет, когда они наконец соединились. Возможно, они для этого выбрали не самую удобную позу, но разве это имело значение, когда они хотели видеть друг друга? Видеть, как закрываются, закатываются черные глаза и дрожат ресницы. Как порозовевшие от беспрестанных мокрых поцелуев губы жадно пьют воздух и открываются для поцелуев снова. Как горят щеки и капли пота стекают по взмокшему лбу, растворяясь среди взлохмаченных волос. Как на горячей, покрытой испариной коже расцветают мириады лазурных, лиловых, сиреневых звезд. Как их пальцы находят друг друга и переплетаются, и маленькая рука Тима тонет в большой ладони Ноа.       Ангел меняет угол, действуя по наитию, пробуя, как будет лучше его неожиданному любовнику — и когда Ноа со звериным рыком вжимается в подушки, аркой выгибая мускулистую спину, а с его члена катятся первые капли предэякулята, Тим понимает, что все делает правильно. В этом диком, первобытном танце их тел толчки ускоряются, усиливаются, пока комнату не заполняют ритмичные звонкие шлепки. Ноа так плотно обхватывает чужую плоть, что Тим и сам с трудом может контролировать себя. Ему хочется впиться ногтями в эти плечи или грудь, отыметь, оттрахать, выебать с такой силой роскошную задницу Ноа, чтобы потом он сидеть не смог.       Он опережает Тима, хватая мальчишку за спину и притягивая к себе, исступленно, неистово целуя, обжигая языком его пухлые губы и оставляя на чернильной коже те самые долгожданные саднящие царапины от ногтей. Ангел шипит сквозь поцелуй и еще сильнее, еще резче вколачивается в Ноа, очень точно вдалбливаясь именно в эту едва заметную точку, чем окончательно сводит любовника с ума. Наверное, он за всю жизнь не упоминал бога столько раз, сколько за всего один вечер. Они оба. Кажется, что еще немного, и они действительно станут одним целым, сплавятся настолько, что забудут самих себя.       Мир распадается на яркие цветные брызги и тонет в звуке их слившихся в одновременном крике голосов, когда оба бесповоротно тонут в море неоновых огней. Между их телами расплескиваются молочно-белые нити спермы Ноа, пряча под тонким слоем причудливые татуировки, пока внутри бывшего «Верхнего» в то же время растекается семя ангела. Последнее ленивое соприкосновение губ перед тем, как с болезненным нежеланием, как будто лишают чего-то дорогого, отстраниться, упасть в безмятежность и забыть, что мир вокруг еще существует. Он ничего не стоил, но тот, кто лежал рядом, стоил всего. Это ведь еще нельзя назвать привязанностью, правда?..