Забинтуй моё сердце

      Чонину казалось, что если вспороть себе вены, пустить кровь, то сердце хоть на минуту перестанет болеть. Он так думал, цепляя холодными пальцами нож из кухни и шаркая в ванную комнату. Вечерами сердце болело сильнее всего. Оно мучало Яна уже несколько лет.       Чонин всерьёз хотел бы, чтобы оно остановилось.       Первыми ранами на его предплечьях были небольшие царапины, моментально краснеющие от тупого лезвия ножа. Казалось, он разрывал, а не резал. Заходить дальше было страшно. Когда руки начали трястись, а на коже выступила кровь, сердце перестало болеть.       На следующее утро Чонину пришлось надевать водолазку с длинными рукавами. Но то и дело ему хотелось посмотреть на спрятанную тканью кожу, понять, что его боль была не сном. И отчего-то Чонин чувствовал воодушевление.       Ему было хорошо. Ему нравилось.       Он уверял себя, что нашёл лекарство от боли. Её просто нужно заменить на другую. Если его телу так необходимо чувствовать боль, то какая разница что именно будет страдать? Ян заглушал все свои мысли ранами глубже. В следующий раз он пустил себе кровь с четвёртого пореза и усеял кожу багровыми царапинами быстрее. Когда на пол упало пару капель, Чонин убрал нож.       Ему нравилось видеть свою кровь. Она была прямо из сердца, поэтому он размазывал её по кафелю и по рукам. А ещё ему нравилось видеть на себе белоснежные бинты, которые он, пачкая, надевал себе сам.       Они были доказательством, что он болен, что он не в порядке.       Через пару месяцев близкие начали замечать, что он перестал ходить в футболках. Чонин кусал губы и щёки, а его сердце громче било рёбра. Он оправдывайся тем, что ему холодно.       Он не знал, почему резал на видных местах. Может, ему хотелось, чтобы хоть кто-то заметил, что у него не всё хорошо. Может, он ждал, пока кто-нибудь увидит порезы, обнимет его и скажет, что он полный идиот, но несмотря на ругань, предложит свою помощь.       Ян позорно искал внимания, хотел, чтобы его пожалели и выслушали. Однако никто не замечал. Родители всё так же были заняты своими делами, а друзья говорили только о себе. И Чонин перестал ждать.       А раны становились хуже. На щеках уходил румянец, а бинты заканчивались всё быстрее. Уродливые шрамы появлялись уже на ногах и на плечах. Порезы болели от одежды и прикосновений. Болели, когда Чонин принимал душ и смывал запёкшуюся кровь с них.       Но, казалось, сердце привыкло к этой боли. Ему словно нужно всё было больше.       Чонин боялся. С каждым порезом ему казалось, что жизнь медленно покидает его, но этого было недостаточно. Этого было мало.       Никто не замечал вечно пропадающего аппетита и опавших щёк, уставших глаз с синими мешками и нежелания что-либо делать.       Пока однажды не заметил Сынмин.       — Ян Чонин, староста просил передать, что тебя ждут в кабинете директора после этого урока, — говорит Сынмин, заходя в раздевалку для мальчиков.       Это было самое длинное предложение, что Чонин услышал от него за весь год.       — Хорошо, — безучастно отвечает Ян. Ему без разницы кто куда его вызывает, он всё равно никуда не пойдёт.       Чонин сильно хочет спать. Почти всю ночь он просидел на полу, пытаясь унять боль, которая мешала уснуть. Только под утро он с трудом провалился в сон, а через пару часов прозвенел будильник.       Ян усаживается на пол и, откинувшись на стену, устало потягивается. Только не замечает, что Ким никуда не ушёл.       — Чонин, что у тебя на руках? — внезапный вопрос моментально прогоняет сон.       Чонин резко открывает глаза, глядя на свои руки. Рукава водолазки, которые обычно закрывают все порезы, сейчас не прячут и половины предплечья. Ян быстро натягивает их обратно, пряча даже пальцы под тканью.       — Ничего.       Яну когда-то действительно хотелось, чтобы шрамы заметили, чтобы его хоть кто-нибудь утешил и заверил, что всё будет хорошо. Но сейчас он не хотел их показывать. Не хотел, чтобы кто-то видел в каком состоянии его кожа. Ему было стыдно.       — Чонин, что с твоими руками? — мягко произносит Сынмин, подходя ближе.       Чонин не верит, что ему есть до этого дело.       — Я же сказал, что ничего, — огрызается, когда Ким оказывается совсем рядом.       Сынмин больше ничего не говорит, лишь садится так близко, что Чонин чувствует тепло его тела. Так непривычно. А в следующую секунду Ян дёргается, ведь чужие горячие руки оказываются на его плечах, окутавая объятиями.       Чонину хочется вырваться из них, сказать, что Ким лезет не в своё дело, доказать, что ему ничего из этого не нужно, но он не двигается. Позволяет обнимать себя. И почему-то его начинает колошматить, когда Сынмин гладит его по спине и ласково прижимает ближе. Ян не плачет, но утыкается в чужое плечо и неровно дышит, пытаясь унять дрожь в теле.       Утешение Сынмина оказалось приятнее, чем не забитая мыслями голова по ночам, лучше чем безболезненный сон и слаще, чем кровь, струйкой вытекающая из раны.       Его объятия дарят спокойствие, которое Чонин не получал так давно. Он не может вспомнить, когда ещё голова была такой лёгкой, как на чужом плече.       И впервые за долгое время сердце не болит так сильно, а ему самому становится легче.       В объятиях Сынмина.

***

      Чонин прячет замёрзшие руки в карманах тонкой куртки. Март обещал быть тёплым, но на сером тусклом небе нет ни намёка на солнечные лучи. Грязный снег, превратившийся в кашу, мешает идти к остановке, а из-за толстой корки льда под ним Чонин чуть пару раз не падает. Он щурит глаза из-за ветра и кусает губы, ожидая свой автобус. На голову падает несколько холодных капель.       Часы в груди бьются неровно — от них тело потряхивает, а грудь саднит. Они поломанные и спешат. Чонин по ним своё время сверяет.       Его сердце глупое и никчемное. Его хочется вырвать из рёбер и выбросить.       Но оно так тянется к Сынмину, что становится жалко.       — Я же говорил, чтобы ты не кусал себя, — произносит кто-то около уха.       — Прости, больше не буду, — глухо отвечает Ян, поворачиваясь к Сынмину.       — Это обещание?       — Чистосердечное.       Сынмин верит. От его щенячего взгляда на улице моментально становится солнечно. Чонин прячет улыбку за шарфом, но глаза счастливые не скроет.       — Я издалека увидел лохматую макушку, так и думал, что это ты. Долго стоишь? — спрашивает Ким, разглядывая Яна, пока тот носком ботинка ковыряет снег и теребит пальцы в карманах.       — Нет, только пришёл. Я приходил в твой класс утром, но тебя не было.       — Я проспал. Мама привезла меня только к третьему уроку, — объясняет Сынмин, шмыгая носом. — Она, кстати, сказала, что будет рада, если ты придёшь к нам ещё. Ты ей понравился.       Сердце обдаёт жаром, а по голове вновь стучат капли.       — Правда? — Чонин округляет глаза. Сынмин с улыбкой кивает. — Я очень рад.       — Как насчёт сегодня? Поедем ко мне вместе? — предлагает Ким, глядя на подъезжающий автобус Яна. Тот останавливается и открывает свои двери, запуская холодный влажный воздух внутрь. Люди заходят и выходят, а Чонин так и остаётся стоять.       — Конечно, я только за.       — Вот и отлично. Тогда ждём мой автобус, — мягко улыбается Ким и, пока никто не видит, суёт руки в карманы Чонина, чтобы согреть его ледяные руки.       Чонин бы хотел, чтобы он согрел и губы, но пока не стоит об этом говорить.       — Приготовим что-нибудь? Я давно хочу шоколадное печенье.       — Хорошо, по пути зайдём в магазин.       С Сынмином тепло и не страшно.       Он греет не только руки — он греет душу. Словами, прикосновениями, взглядом.       Сердце теперь жаждет Сынмина, так что Ян сделает всё, чтобы они были вместе. Если нужно, он перестанет причинять себе боль, ведь от этого больно не только ему. Если нужно, он будет хорошо спать и кушать. Для Кима он найдёт силы, чтобы заботиться о себе.       Чонин уверен — Сынмин будет им гордиться.