Дедушка

Мозолистая старческая рука, подрагивая, еле слышно стучит в деревянную дверь. На той — исчезающие следы краски, что мелкими хлопьями опадает на потёртый серый половик. Тускло смотрит на мир покосившаяся, утомлённая жизнью восьмёрка — номер квартиры. Неуверенный стук слышится тихим стоном. Старик смиренно ждёт отклика. — Дедушка! — с негодующим воплем дверь распахивается, и на пороге появляется Сашенька. Всё такой же рослый, нескладный, с нечёсаной рыжей копной и вечным недоумённым оскалом. Старик смотрит на внука, и сухие губы складываются в дрожащую полуулыбку. — Да входи же, давай. Только аккуратнее — тут полка ненадёжная, падает. Надо бы починить, да только всё некогда… Старик заходит и, едва не натолкнувшись на ту самую полку, садится на низкий пуфик. Сашенька наклоняется, помогает дедушке снять ботинки и выдаёт тапочки. Древние, растоптанные, такие, в которых невозможно пройти тихо: они всегда недовольно шлёпают по полу, выпячивая истрёпанные порванные бока. — Как у тебя дела? — спрашивает лохматый Сашенька. — Как здоровье? Сухонький маленький дедушка кивает: — Всё хорошо. Скучновато иногда, грустно бывает, но куда ж без этого. Старик сдерживает готовый сорваться вздох, а Сашенька уже трусит на кухню. — Сейчас чай будет. С пряниками. До слуха доносится деловитое позвякивание металлического чайника. Торопливо журчит вода, масляно шепчет бумага, и всё так же, как прежде, фыркает огонь на древней плите. — Где же пряники? — озадаченно бормочет Сашенька. — Были вроде… — Не переживай, всё найдётся. Я на целый день к тебе, успеем и чай попить, и пообщаться. Примостившись за столом, дедушка неотрывно смотрит на Сашеньку. — Как живёшь, что нового? Как… книга твоя? — О! — суетящийся у буфета внук оборачивается, блестя глазами. — Ты помнишь об этом? Пишу, пишу! Иногда кажется, что лишь этим и занимаюсь. Только вот… переписываю много. Чувствую, не то выходит. Не так, как надо. Настенные часы в коридоре сбиваются с ритма и, хрипя, каркают десять раз. Старик опускает взгляд, пряча подрагивающие руки под стол. Жёлтые ромашки на выцветшей скатерти расплываются грязными пятнами. — Вот, — Сашенька ставит перед дедушкой некрепкий чай в надколотой чашке. В светло-коричневой воде плавает неприкаянная чаинка. На блюдце потрескавшимися от жажды холмами возникают два пряника. — Позже обед приготовлю. Сашенька садится напротив, и в глазах его — неспокойное море: под синеватой пенистой мутью проглядывает зелень древних водорослей и бездушный песок времени. — Я новое придумал, совсем новое, — доверительный шёпот расползается по выцветшей кухне. — Такого ещё никто не писал, я точно первым буду. Только вот… постараться надо, не всегда выходит. Как будто не учёл чего-то. Дедушка пьёт безвкусный чай, понемногу надкусывая чёрствый пряник, и размеренно кивает. — Не торопись, всё получится. Сашенька проводит пятернёй по спутанным волосам, чешет голову, будто хочет добраться до источника мыслей: — Обо всём подумал, всё должно увязаться, но отчего-то не выходит. Эх, уехать бы ненадолго. На природу, да? На природе хорошо — солнце, зелень, птицы. Дедушка украдкой смотрит в незанавешенное грязное окно: за ним — непроглядная осень, хмурая, неприветливая. — Хорошо, хорошо. Езжай, наберись впечатлений. — А ведь я уже даже собрался, — в Сашенькиной улыбке проблескивает свет. — Вещи сложил, переоделся, иду к двери, а как дошёл, так и остановился. Не знаю, куда мне. Забыл… А может, и не знал никогда? — Может, и так… Недоеденный пряник сиротливо лежит на сером блюдце с призрачными золотистыми завитушками. — Знаешь, о чём я пишу? — посуровевшим голосом спрашивает Сашенька. — О предательстве. О таком, которое нельзя прощать, которое всё перечёркивает. О самом чёрном, страшном и беспросветном. О глупце, которого предали. И о том, кто предал. Дедушка поджимает губы, и тихие слова падают неподъёмной тяжестью: — Отчего же — нельзя? Разве не может человек исправиться? — Не этот, — уверенно говорит Сашенька, — только не этот. Я вот думаю, как его… того. Как покарать злодея? Всё кажется, недостаточно для него наказания. — А ты прости, — неожиданно говорит старик. — Прости его. Позволь идти дальше. И пусть тот, преданный, тоже успокоится. Хорошо же… когда всё хорошо. Сашенька недоумённо смотрит на дедушку, и морское волнение угасает. Ветер умирает, и его бездыханное тело опадает на темноту вод. — Нет-нет, совсем прощать нельзя. Нужно ему придумать испытание. Да-да, точно… Испытание — это важно, это нужно. А что, если… Сашенька вскакивает и начинает метаться по кухне. Но кухня маленькая, ей не выдержать больших чувств и мыслей. Внук, оставив дедушку, бросается в комнату. Там, на рассохшемся тёмно-коричневом троне — письменном столе — стоит печатная машинка. Она сейчас единственная, кто может помочь. Дедушка медленно встаёт из-за стола, ополаскивает кружку и ставит её к таким же непарным страдальцам. А из кабинета — он же спальня, он же гостиная — доносится перестук клавиш. Старик ненавидит этот звук, но понимает, что чувство его бесполезно. Шаркающей походкой он бредёт в кабинет и молча устраивается в кресле-качалке. — Дедушка, — быстрый озадаченный взгляд даёт понять, что Сашенька помнит о присутствии гостя. — Ты это… На меня накатило вдруг, надо быстренько записать, пока не забыл. Я скоро. Ты… посиди пока, ладно? Или ложись отдохни. — Да я уж належался. Посижу, посмотрю на тебя, внучек. — А… Хорошо, — рассеянно отвечает Сашенька и немедленно вычёркивает дедушку из памяти. Но тот не против. Что есть время? Бой хрипящих часов. Гнетущее молчание между механическим перестуком клавиш. Умирающий осенний день за измождённым окном. Безграничная безмолвная серость вселенной. Конечно же, кроме единственного дня в году — дня встречи с Сашенькой.

***

Старик медленно спускается по дребезжащим металлическим ступеням. Они узкие, высокие и равнодушные. Холодный дом не любит гостей, но сегодняшний посетитель уже уходит — какой смысл пугать его. Дедушка идёт не оглядываясь. Он не хочет всматриваться в темноту позади — ему достаточно собственной. Чёрные и серые стены ноябрьского вечера стонут от промозглой сырости, жалуются на болящие старые кости. Неровный булыжник бросается под ноги: скользкая душонка жаждет падения путника. Ветер застревает в поломанных телевизионных антеннах на покосившихся крышах. Старик покидает неуютный переулок и выходит на оживлённую улицу. Разноцветные огни витрин, бегущие красные буквы, бесчисленные сверкающие и голосящие автомобили. Люди, говорящие сами с собой, люди, уткнувшиеся в маленькие книжечки. Время сложно назвать по имени, но оно всегда оставляет следы. На улицах, на зданиях, на машинах. И, конечно, на людях. Старик минует большую стеклянную остановку городского транспорта и идёт дальше — туда, где через пару кварталов останавливаются пригородные маршруты. Он нечасто пользуется транспортом, но нужный автобус хорошо помнит. Маленький, округлый, с вечно ворчащим двигателем и молчаливым равнодушным водителем. Кажется, с тех пор как старик переселился за город, водитель не менялся ни разу. Автобус уже стоит на месте, но старик не спешит. Это конечная, и время отъезда ещё не пришло. Покряхтывая, дедушка кивает курящему неподалёку водителю и забирается внутрь. Кажется, он не первый: сзади уже возится крупное, раздражённое, спереди тихо посапывает тонкое и невесомое. Дедушка садится у окна, устало прислонившись седой головой. Хорошо, что встретился с Сашенькой. Мысли устремляются в прошлое. Сложные, но наполненные верой в лучшее молодые годы. Счастливая семейная жизнь, любимая дочь, неплохая работа. Внук. А потом — сквозь пелену отчаяния — мёртвые каменные слова: «Вдвоём мы остались, Сашенька. Только мы друг у друга есть». Но жизнь никогда не заканчивается. Сквозь лёд боли прорастают цветы надежды, и дедушка с внуком выстояли, создав новую судьбу — на двоих. Древний автобус недовольно всхрапывает, судорожно дёргается и начинает движение. Пассажиры молчат. Наверное, устали за день, а может, им просто нечего сказать друг другу. Автобус вздыхает и, перекатываясь из стороны в сторону, медленно покидает яркие городские улицы, погружаясь во тьму пригорода. Ровная асфальтовая дорога сменяется бетонными плитами, а те, рассыпаясь в прах, переходят в укатанную колею. На стекле расплываются мелкие дождевые слёзы. Старик, опасаясь проехать нужную остановку, подходит к передней двери заранее. В холодной темноте неяркий свет фар наконец выхватывает знакомый пейзаж. Двери со скрипом открываются. Выпустив пассажиров, автобус ухает и едет дальше. Дедушка оглядывается — вместе с ним вышли молчаливая пожилая женщина и подвыпивший мужик средних лет, недоумённый и потерянный. Старик смутно припоминает этих двоих. Им в одну сторону, но каждый идёт сам по себе. Осень пробирает до костей, навевая печальные мысли. Дедушка верил, что воспитывает внука правильно. Его Сашенька, хоть и был неспокойной натурой, никогда не доставлял особых хлопот. Так что же пошло не так? Почему добрый внук, не колеблясь, разменял чужие жизни на свой проклятый роман? Нет ответа. Но есть огромная давящая вина, которую искупать вдвоём. И совсем не важно, что один из них даже не помнит о факте своей смерти. Он всё пишет и пишет эту злополучную книгу, правит и чёркает, выбрасывает одни исписанные листы и печатает другие — наполняет их новой болью, тоской, неудачей. Но дедушка верит: однажды роман будет написан. Сашенька получит прощение и сможет, наконец, обрести покой. Ему позволят оставить призрачный дом и уйти туда, где будет тепло, светло и радостно. Старик бредёт по заросшей узкой тропинке, не замечая срывающихся слёз. «Ещё год. Или два? Но точно не больше трёх. Он поймёт. Он допишет. Он всё исправит». За городом темно и одиноко. Дедушка бредёт, спотыкаясь, но не сбивается с пути. Добравшись до дома, он тяжело вздыхает, но в его сердце нет отчаяния. Укладываясь, он задумчиво и слегка недоумённо — совсем как Сашенька — смотрит наверх. В стариковских глазах сияют осенние звёзды. «Туч больше нет», — шепчет дедушка и смиренно уходит в безмолвную серость до будущего года. Полная луна спокойно освещает заброшенное сельское кладбище.