Научное исследование

— Забавно. Совсем нет. Хоть и впору самому было рассмеяться, — скорее злобно, поражаясь собственной опрометчивости. Но это, всё же, не смешно. Потребовалось много усилий, чтобы сохранить подобие безмятежности на своем лице. Он не мог разглядеть, насколько искривилась его нерешительная улыбка: может она стала похожа на асимметричный оскал снеговика еще до эскалации этого…

[Недоразумения]

Точно. Насчет снеговиков. В связи с некоторыми [причинами] Джаст погрузился в исследования. Он проводил опыты на снежных големах, подолгу записывал в отсыревший блокнот чужие привычки, пристрастия и причуды. Ожидалась внушительная ведомость, раскрывшая бы глаза и Джасту, и остальным на любопытную природу их дражайшего друга — дружелюбного, мягкотелого и великодушного Алфедова. Ему хотелось вскрыть припрятанные пустулы. Ведь совершенно очевидно, может, не им, но ему так точно: об Алфедове мало что известно и, что поражало, никого в действительности не волновал сам феномен чужого существования. Нет конечно, их компания и так полнилась существами, мягко говоря, странными — взять того же Клайда, демонической природы Никки или Фарадея. Да что уж: самому Джасту было невдомек, кем являлся он сам, но уж точно не обычным человеком. Так что не было ничего удивительного в том, что никто не озаботился вообще добычей какой-либо информации. Джаст чувствовал себя одержимым. Блокнот полнился чередой несуразных и несвязных фактов, которые не складывались в нечто цельное от слова совсем; Джаст ощущал, что сходил с ума в собственных безрезультатных поисках… неизвестно чего. Следствие совместной жизни на болоте и укоренившаяся если не дружба, то союз — ничего глубже ощущения фальши не давали. Ни-че-го. Бессмыслица. Джаст слишком умен, чтобы оказаться обманутым, но, похоже, осведомлен недостаточно — действия и слова Алфедова не вязались, оставляя его в замешательстве из раза в раз. И только его. Для окружающих не возникало несоответствий. Даже проницательность Альцеста не смогла бы это предвидеть истинную природу таких конфликтных вводных. Оглядываясь назад, Джаст понимает, что следовало уделять этому куда меньше внимания. Под ребрами скреблось. Он не помнил ни матери, ни отца и уж тем более своей прошлой жизни: но что-то подсказывало, ядовито и насмешливо шептало на ухо — до Дровосеков, до Алфедова… он был совершенно один. И этот навязчивый голос, тревоживший и без того беспокойный сон ночами, привел его к смирению. От Алфедова исходила приятная прохлада и никаких звуков. Оно и понятно — у него не было ни носа, ни ноздрей. Вероятно, и легких тоже не предусмотрено. Как он существует? Это научный интерес — желание врыться под надоедливую ткань костюма, прогрызть свой путь к потрохам. Изучить внутреннее устройство того, кого он видел перед сном и каждое утро: вскрыть черепную коробку и пробраться в мысли. Джаст догадывался, что изучать было нечего. Звучало забавно, на деле — пугающе. Уж неизвестно, как функционирует Алфедов, но свойства снега ему присущи: он подтаивает, иногда тает полностью, совсем избегает воды и никогда не мерзнет. Соединяя известную ему информацию кривыми линиями, Джаст задумчиво выводил каракули в самом углу блокнота. Уже тогда он [знает]. Всё складывалось. Джаст терпеть не мог нерешенные задачи и уравнения. Все его действия всегда целились на результат, но никак не на процесс. Но не в этот раз. Рука дрогнула. В пещеру вошел Алфедов, вынудив Джаста молниеносно припрятать блокнот. — Эй, — он махнул рукой и замер. — Чем занимаешься? — Наблюдением, — не стал скрывать Джаст, внимательно разглядывая Алфедова с ног до головы. — Можно назвать это… исследовательской работой. — Забавно. И [что] ты взял за объект? Джаст пожал плечами, как делал всегда, если не горел желанием развивать тему. Алфедов моргнул и молча развернулся к верстаку, вовлечено что-то скрепляя. Исследовательская работа — хороший термин. Не только Джаст наблюдал и вникал: Алфедов и сам, в своей манере и вероятно того не подозревая, знал и внимал привычкам Джаста. Он знал, когда замолчать и когда продолжить говорить. Алфедов как-то справлялся с его невыносимым характером — что и Альцесту было невмоготу. Даже в моменты, когда Джасту хотелось задеть, подколоть (в общем и целом вызвать реакцию) — Алфедов знал, когда следовало и правда отозваться, а когда проглотить обиду. Секрет всеобщего немого уважения и очаровательной благосклонности к Алфедову, по нескромному мнению Джаста, крылся как раз в этой унизительной способности приспособиться ко всему и каждому. Легко обмануться в этом лживом отражении самого себя. Настоящего Алфедова, как итог, Джаст и не наблюдал вовсе. Следовало составить анамнез. С Алфедовым явно что-то не то. Джаст твердо наметился довести дело до конца. — Вы как приклеенные. Милашки такие. Твердая честность Альцеста всегда ощущалась как оплеухи. Качество, за которое его уважал Джаст. Но не сегодня. Он рефлекторно повернул голову на Алфедова. Тот не сдвинулся с места хотя, и правда. Чересчур близко, до неловкого вплотную. Даже сквозь слои одежды ощущается трезвящая прохлада чужого тела. Джаст упустил момент, когда его личное пространство тесно переплелось с чьим-то еще. Естественно, это всё вытекающие совместной жизни. Джаст привык, что снеговик вечно на периферии, где-то… недалеко. На соседней кровати. Копается в сундуках, пока Джаст проводит мозговой штурм над верстаком. В этом и правда нет ничего удивительного. Взгляд у Альцеста проницательный и светлый, поэтому Джаст чувствовал себя неловко. — Так а что там с Надзирателями? — спросил Сантос, когда молчание затянулось. — Да, точно… — Альцест нехотя отвел взгляд от Джаста. — Так вот… Впервые в Джасте кто-то вызвал столько раздражения. Впервые вообще кто-либо заставил Джаста закипать от чувств. Он привык руководствоваться разумом и холодным расчетом, и как же его злило, поднимало огненную ярость то, что с Алфедовым это не работало. Ему потребовалось… много времени чтобы принять очевидное. Чтобы провести линию между собой и этим странным чувством. Отбросить мнимый предлог, — научный интерес, какая нелепица, — и заглянуть правде в глаза. Чувство появилось, когда он наблюдал за Алфедовым, проводящим бессонную ночь за перестройкой их базы. Затянувшаяся шутка, которую было неловко заканчивать слишком рано. Искренняя обида за убитого в порыве гнева Камаза — этого несуразного животного. Джаст смотрит и внемлет. Джаст замечает взгляды Альцеста, оказавшегося куда дальновиднее. Намного разумнее, чем сам Джаст, когда дело касалось около-человеческих взаимоотношений. Похоже, за этим и правда было невыносимо наблюдать. — Я думаю он тебе нравится, — и снова не в бровь, а в глаз. Альцест режет правду-матушку. — В этом нет ничего зазорного, Джаст. Просто заколебалось уже наблюдать мыльную оперу. Сколько лет-то уже, етить. Вот вроде умный чел, а всё равно кретин. Сказал бы уже давным-давно, а потом разгребал че там да как. Да. [Причина]. Джаст и правда был умен. Смышленее остальных, возможно. Он бросил взгляд на блокнот: прямое доказательство слов Альцеста. Совсем не тех, которые хотелось услышать. — Вот уж… спасибо. Джаст сглотнул первую реакцию — разозлиться и отщепиться от противных наставлений Альцеста. Его останавливает равномерное сердцебиение, сбившееся с привычного ритма. Болезненное покалывание, заставившее замереть. Да что за глупость. Этого… не могло произойти. — Если хочешь услышать мое мнение: Алфедов к тебе супер привязан. Ничего плохого не произойдет. Весь этот бессмысленный эксперимент, часы наблюдения, попытки выяснить про Алфедова всё то, чего он недоговаривал. Это глупость, действительно. Забавные попытки рационализировать свою глупую… Было название у этого паразита. Приторное, вязкое, растекавшееся горечью у корня языка. Не любовь, слишком серьезно. Не симпатия, чересчур легкомысленно. Влюбленность. Под прижатыми к груди руками он ощущал сбившееся сердцебиение. Быстрое и беспокойное, словно загнанное в тупик животное. Альцеста он не благодарит, хотя стоило бы: неизвестно сколько еще промаялся бы бесцельной ерундой, покрываясь «сбором информации». Может и правда стоило «сказать, а потом разгребать — че там да как». Может так оно и происходило. Отбросить в сторону холодную рационализацию, логику, расчеты, имеющиеся данные. Позволить решать не своему разуму, но сердцу, раз оно так неистово и безрассудно рвалось из груди. Упорство всегда связано с уверенностью — значит сердце не знало, но чувствовало как поступить будет правильно. Он не сделал из этого события. Джаст знал что Алфедова отталкивало излишнее внимание, смущали собственные Дни Рождения, а еще ему не нравилось выговариваться на собраниях Конторы: зачастую Джаст делал это вместо него. Когда он вернулся на болото, Джаст всё рассказал. Выпалил как на духу, да так, что «похоже, ты мне нравишься» скоропостижно переросло в попытки оправдаться и объясниться, а вскоре речь несуразно скомкалась в горячий стыд, наплывший на лицо. — Джаст... — Алфедов выглядел взволнованным. — Я не знаю, что тебе сказать. — Например, что думаешь. Что... — Джаст поморщился. — Что чувствуешь. Алфедов напряженно повел плечами. — Не думаю, что смогу тебе ответить. — Почему? Его взяли за руку. Джаст выдохнул, переминаясь с ноги на ногу. Темная ладонь опустилась на грудную клетку Алфедова. Возможно он стоял так непозволительно долго, пока собственное сердцебиение не перестало набатом шуметь в ушах. Под ладонью ощущалась неплотная ткань рубашки, прохлада кожи. Джаст прижал руку плотнее — под ней не билось никакого сердца.