(Don't) keep your distance!

Воздух пахнет как яд. Воздух на вкус — как страх. Густой, тягучий. Холодный и тошнотворный. Влажный. Как воздух моря. Как воздух на дне моря. Жалкие крохи воздуха на самом дне, с которого не выплыть, не подняться. Никогда. Никогда не сломать оковы, никогда не вырваться из темницы разума, в которой за одно мгновение страх сменяется разрывающей внутренности болью, а боль — терзающими разум искажёнными видениями страхов прошлого, ужасов настоящего, кошмаров будущего. Невозможно вырваться, не различая явь и дурман, невозможно сражаться с врагом, который уже внутри: растекается гнилостной смрадной лужей, пядь за пядью отравляя плоть, шаг за шагом ломая отчаянно сопротивляющийся разум. Против него не помогут кинжалы. Он сам — обоюдоострый кинжал, безжалостно кромсающий остатки обречённого упрямства: единственного, что пока ещё позволяет не сломаться, не сдаться, не кануть в безумие. Реальны ли прутья клетки? Эта боль — реальна? Реален ли он сам, или давно мёртв, бесплотной тенью заблудившись в зацикленных лабиринтах кошмаров? Воздух на вкус — как вопрос без ответа. Воздух на вкус — как страх. Как цепи, стягивающие грудную клетку до хруста рёбер, впивающиеся до треска кожи, до текущей крови. Как свернувшаяся в кольца склизкая змея, обвившая шею изнутри, перекрывая воздух, ломая гортань, не позволяя сделать вдох… Вдох!.. И боль неожиданно отступает. Ещё вдох!.. И почти поглотившая его тьма неожиданно становится немного светлее. Ещё! И змея, злобно шипя, неохотно разжимает кольца… Ещё! Ещё! Пожалуйста! Нужно ещё!.. Луканис вздрагивает, резко просыпаясь. Настороженно замирает, пытаясь осознать, что его разбудило. Не кошмар, нет. Что-то другое. Годами оттачиваемые инстинкты Ворона шепчут: что-то не так. Рядом кто-то есть. Кто-то чужой. Не чужой. Дыхание. Так близко, что чуть колышет его волосы. Голова, прислонившаяся к краю изголовья — так близко, что едва не касается его головы. Едва не. Жаль, что не. Химена. Ворон дома де Рива. Рук. Острая на язык черноволосая эльфийка, вознамерившаяся спасти мир, потому что больше некому. Сидит на табуретке возле его кровати, склонившись к изголовью. Её веки сомкнуты, её дыхание — тихое и мерное. Рук дремлет, скрестив руки на груди, а головой пытаясь дотянуться до края его подушки в инстинктивной попытке устроиться поудобнее. Как она здесь? Зачем она здесь?.. Прядь вьющихся чёрных волос, пересекает её щёку. Щекочет загорелую кожу, заставляя чуть хмуриться, заставляя пролегать тонкую вертикальную складку над её переносицей. Мешает ей спать. Надо убрать. Надо поправить. Надо. Заправить за ухо. Убрать. Надо! Ладонь не успевает даже потянуться: Рук выдыхает, мгновенно раскрывая глаза: годами оттачиваемые инстинкты Ворона есть не только у него. Часто моргает, пытаясь со сна осознать себя в пространстве. Встречается с его взглядом. Молчит. Её глаза так близко. Так странно. И так тихо. И даже Злость молчит. Не дышит. И не потому, что в принципе не умеет дышать. — Прости, не хотела разбудить. Мимолётная улыбка — и Химена отстраняется, выпрямляется на своей жёсткой табуретке. Сонно трёт уголки глаз кончиками пальцев. Тонких, изящных. У всех эльфов они такие, или только у неё? У всех? Или только у неё? Ненадолго же хватило его молчания. — Ты не разбудила, — Луканис тоже садится, выпрямляя спину. Ещё сильнее увеличивая дистанцию между ними. — Почему ты здесь? — Была в столовой. Услышала — ты спал неспокойно. Пришла… — она отводит глаза, — …проверить, что всё в порядке. И случайно задремала. — И каков твой вердикт? Я в порядке? — он старается придать голосу как можно более непринуждённое звучание. И ему это даже удаётся. Удаётся не думать о том, как ещё полминуты назад её дыхание касалось кожи. Не стоит думать об этом. В самом деле не стоит. — Видимо да, — ещё одна непринуждённая улыбка, и Химена мгновенно поднимается с табуретки. — Я просто хотела убедиться. Miеrdа, это ведь и впрямь прозвучало так, будто он выгоняет её. — Но всё равно спасибо, — поспешно добавляет Луканис. Проклятье, так ещё хуже! «Ты спал неспокойно»… Будь это возможно — он вообще бы не спал. Отдал бы всё своё время тренировкам, чтобы, когда ему вновь выпадет шанс, уж точно не промахнуться. Будь это возможно — он больше никогда не позволил бы Злости перехватить контроль. Не позволил бы Ей опять увидеть это. Снова. Рук кивает, шагает к выходу. Miеrdа. — Ты была в столовой? — Да. Не спалось, — она останавливается, чуть рассеянно оборачиваясь через плечо. — Хочешь, сварю нам кофе? Рук застывает за шаг до двери, задумавшись. — Нет. Меня что-то сморило, лучше лягу, пока бессонница не вернулась. Да и тебе лучше поспать, завтра много дел, — и, ожигая неожиданно проницательным взглядом, без всякой жалости к себе добавляет: — Это и правда вышло ужасно неловко. Извини. Конечно. Чего ещё он ожидал после того, как один раз уже упустил возможность сделать шаг навстречу? Когда её глаза цвета сумеречной синевы были так близко — гораздо ближе, чем несколько минут назад, — когда она сама была так близко, что голова кружилась от её запаха… …как безветренный вечер на морском берегу, как предвкушение, как вопрос, как нагретая солнцем загорелая кожа, как само солнце, запутавшееся в кольцах чёрной гривы вьющихся волос… Когда её прямой открытый взгляд говорил ему: «я не боюсь твоих демонов». Когда её улыбка вторила взгляду: «я готова принять тебя любым». Когда вместо того, чтобы переступить невидимую черту, он сделал эту черту осязаемой. Потому что он оказался не готов. Не готов быть любым для неё. Только не после того, как мгновения назад она видела, что он опять потерял контроль над собой, не сумев справиться со Злостью в минуту предельной усталости. Только не после того, как она снова видела это, хоть Луканис и поклялся себе, что такого никогда не должно повториться вновь. Он — наследник дома Делламорте — не имеет права быть «любым». Он поступил непростительно тогда, он и сам знает: всё равно что пригласить кого-то войти, а после — захлопнуть дверь перед самым носом. Нет ничего удивительного, что теперь Химена столь предупредительно-сдержана в общении с ним. Но… зачем-то ведь она всё-таки пришла? Даже после всего этого пришла к нему, пришла для него?.. «Ты спал неспокойно». — Надеюсь, Виаго никогда не узнает, что после стольких лет тренировок и муштры я всё ещё способна так бездарно проваливать скрытные операции, — продолжает Химена, должно быть, даже не предполагая, какие бури бушуют сейчас в его душе, тщательно скрываемые за идеально ровной спиной, за вежливой учтивостью. И лукавая улыбка на её собственных губах тоже почти искренне легка, почти непринуждённа. Почти. И цену этому самому «почти» Луканис знает слишком хорошо. Всё то, что он сам усвоил под ударами трости Катарины в детстве и юности — от обращения с кинжалами и ядами и до умения в совершенстве владеть собственными эмоциями, — в Химену наверняка вбивали ещё более жёстко и безжалостно. С сиротами, которых покупают Вороны, чтобы тренировать их как убийц, обычно не церемонятся так, как с членами семьи: до тех пор, пока те не докажут делом, что тоже достойны стать её частью. Луканис даже в качестве шутки не назвал бы своё детство безоблачным. И оставалось только гадать, что на самом деле пришлось пережить и Рук. И чего сейчас ей стоит эта лёгкая улыбка на губах. …которые пахнут как кофе, который он готовит специально для неё. Или это теперь кофе пахнет как её улыбка, как лёгкий выдох слова «спасибо», как едва заметная дрожь прикрытых ресниц над горячей чашкой?.. И сейчас, именно сейчас — Луканис знает, Луканис чувствует это каждым натянувшимся нервом, — если он проведёт эту черту снова, если вновь оттолкнёт словом или молчанием, если позволит ей уйти… — Ты можешь остаться здесь. — А?.. — До твоей комнаты далеко. Пока дойдёшь — собьёшь весь сон, — губы двигаются, будто чужие, собственный голос звучит до ненормальности спокойно, пока рёбра с треском ломаются под гулкими ударами сердца. — Можешь остаться здесь. Химена замирает на вдохе, на миг расширяет глаза. На миг вздрагивают её ресницы. Но только на миг. Её выучили владеть собой ничуть не хуже, чем его самого. — Предлагаешь снова воспользоваться этим прекрасным стулом? — уголки её губ иронично вздрагивают. — Или предпочитаешь отправиться на него сам? Можем скинуться на пальцах за это почётное право, но только учти: у Манфреда я в эту игру почти всегда выигрываю! — Не нужно. Я всё-таки пойду сделать кофе. Себе. Всё равно уже проснулся, — легко пожать плечами. Не выдать себя. Он не должен. — А ты отдыхай, — улыбнуться в ответ. Не позволить уйти. Она не должна. Рук снова замирает, задумавшись. Собирается что-то ответить, уже делает вдох. Осекается, будто смутившись. — Нет. Звук брошенного слова — как жало хлыста, стегнувшего по глазам изнутри. Как дребезжащий звон последнего кофейного зерна по дну опустевшей банки, как захлестнувшая паника, как безотчётный парализующий страх остаться без того, что до дрожи необходимо тебе прямо сейчас. — Нет?.. — Не хочу мешать. Ты и без того спишь так мало, что скоро тени у тебя под глазами будут неотличимы от той, что за Завесой. — И буду ещё меньше, если ты уйдёшь. Рук вопросительно изгибает бровь. Как хорошо, что она не может слышать его мысли. Как жаль, что она не может слышать его мысли. Как жаль, что вместо того, чтобы облекать эти мысли в слова — тщательно выверенные, сухие, угловатые — он не может протянуть руку и просто коснуться: её плеча, её волос, её щеки… Коснуться! Должен. Коснуться. Дотронуться. Должен ощутить упругие кольца прядей под пальцами. Вдохнуть запах. Не как сейчас, близко. Гораздо ближе. Прижаться, зарыться лицом: настолько, чтобы коснуться носом шеи, чтобы запах солнца смешался с запахом кожи: солью, нагретым металлом, лёгкой свежестью едва-едва пробуждающегося ночного бриза, словно закат на морском причале. С запахом незаданного вопроса и не данного ответа. Запахом предвкушения благостной прохлады после утомительной дневной жары. Должен. Хочу. Она заслуживает, чтобы её касались. Чтобы обнимали, чтобы носили на руках. Чтобы отогревали её изящные пальцы теплом дыхания. Чтобы целовали ей запястья: тонкие, удивительно хрупкие. И видят боги — жестокие боги, весь пантеон которых он вертел на кончике своего кинжала — Луканис желает этого. Желает так же сильно, как желает её саму. И так же сильно, как боится её желать. Потому что это значило бы признаться себе, окончательно признаться: она важна. Признаться, как сильно она дорога́. Довериться. Доверить. Себя. Доверить целиком. Любым. Тем, кто не в состоянии совладать даже с самим собой. Тем, кто умеет только убивать, но на деле — не справился даже с этим. Не устранил указанную цель. Не выполнил контракт. Тем, кто уже не так безупречен, как прежде. Кто больше не способен держать всё под контролем. Тем, кто до сведённых внутренностей боится превратиться в то, на что он охотился почти всю свою жизнь: в одержимую демоном мерзость. Она больше не должна видеть подобного. Не должна. И не увидит. Только не она — та, кто открывает двери в тёмных лабиринтах его души. Та, кто вот-вот откроет вполне реальную дверь и исчезнет за ней, если он, idiota de los cojones, хоть что-нибудь не предпримет! — Мне снится один и тот же сон. Химена останавливает ладонь за мгновение до касания дверной ручки. — Как будто я всё ещё в Костнице. Она стоит в нерешительности. Смотрит, как он устраивается на постели сидя, красноречиво оставляя пустым место на противоположном её конце. — Хочешь рассказать? — Рук спрашивает осторожно, будто тянет за потайную пружину разрывной ядовитой ловушки, пытаясь разрядить. — По правде говоря — не особенно. Но тебе — хочу. И он рассказывает. Дождавшись, когда она усядется напротив него, поджав под себя колени, он рассказывает ей про тьму и отчаянье. Про боль и безысходность. Про ежедневную, ежечасную борьбу за самого себя. Про то, как посреди этой смрадной темноты внезапно распахивается сияющая дверь: до того невозможная среди безысходного мрака, что сама попытка поверить в наличие выхода кажется наивным самообманом. Только вот про то, что выйти в эту дверь он так и не решился, Луканис ей не расскажет. И лишь спустя время, спустя многие дни и недели, минувшие с момента этого разговора, Луканис с ужасом осознает: он и в самом деле не вышел. Не вышел не только в своих снах. Давным-давно оказавшись на свободе физически, разумом он всё ещё продолжал блуждать по душным коридорам своих кошмаров, пережитых в тюрьме. Пережитых до тюрьмы — в тот миг, когда Луканис осознал, что был предан кем-то из своих. Только мысль о мести держала его тогда. Только яростное желание воздать по заслугам всем виновным помогло не сломаться, когда мучители копались в его голове, выворачивали наизнанку каждый нерв в его теле и разуме, сводили с ума магией крови. Но выбраться из клетки, когда всё закончилось, пробиться сквозь двери, которые он сам тщательно запирал, пытаясь огородить свой разум от безысходного отчаянья, одно только это желание помочь не смогло. Потому что эта клетка поселилась у него внутри, сковывая, мешая мыслить свободно, мешая принимать решения. Мешая принять, что так, как было до, уже не будет. Мешая понять, почему Злость сходил с ума от бешенства всё это время, то и дело предпринимая нелогичные попытки сбежать. Понять, что Злость продолжал быть заперт вместе с ним, но, в отличие от Луканиса, прекрасно видел и осознавал это. А после и вовсе сделал то, чего Луканис никак от него не ожидал: привёл Её. Химену. Привёл в самую тьму его страхов, в самую бездну сожалений и неуверенности. Привёл в то место, которого она никогда не должна была увидеть. И из которого только она и сумела вывести его самого, найдя нужные слова, прекратив изнуряющую для них обоих со Злостью борьбу. Заставила поверить, что распахнутая ею дверь — и в самом деле ведёт прочь из клетки. Луканис хорошо помнит то чувство покоя, что она принесла одним только своим присутствием в его мрачных кошмарах. И совершенно не знает, что сказать ей после этого в реальности. Не знает, есть ли на свете слова, которыми он сможет выразить свою благодарность за всё, что она для него сделала. Она была рядом с ним во тьме. Она была рядом — плечом к плечу — когда он наконец-то добрался до ведьмы, виновной во всех преследовавших его кошмарах, виновной в том, что теперь он делил своё тело и свой разум с демоном. Она была рядом, когда Луканис получил шанс свершить свою месть. Когда он этот шанс упустил. Когда опять (miеrdа, опять!) потерял контроль над собой. Когда столкнулся с осознанием более страшным, чем украденная у него прямо из-под носа месть: осознанием, что его предал самый близкий. Так странно, что он совсем не чувствует ярости — лишь какое-то неуютное одеревенение, будто от парализующего яда. Даже Злость, удивительно присмиревший, молчит, не пытаясь в красках живописать, что именно он намерен сделать с сердцем предателя после того, как вырвет его из груди. Не пытаясь ни на что подначивать. Видимо, даже демоны бывают способны не находить нужных слов. Или, возможно, не такие уж они со Злостью и разные. Может, стоит иногда идти на поводу у его любопытства и учить Злость смотреть на мир по эту сторону Завесы не только через призму сражений и убийств. Может, иногда стоит уступать его желаниям. Не тем, которые касаются тотального расчленения каждого, кто косо посмотрит в их сторону, разумеется. И не тем, в которых Злость одержим навязчивой идеей насыпать горсть снега за пояс его брюк, чтобы оценить ощущения. И уж точно не тем, которые… …Пахнет как морской туман, как сдержанное обещание, как дождь на лесной дороге. Должен коснуться. Должен. Должен узнать на ощупь. Должен услышать звук, с которым пальцы проводят по щеке, звук кожи, касающейся кожи. Должен узнать, как пахнут запястья: как вопрос или как ответ? Должен узнать, должен! Должен узнать на вкус кончик заострённого уха. У него ведь есть вкус? Как крупинка сахара, тающая во рту? Как лёгкая взвесь кофейной гущи, попавшая на язык со дна чашки? Как облако горьковатых брызг, когда слишком сильно сжимаешь корку апельсина? Должен узнать, должен убедиться! Должен почувствовать, как вибрирует горло, когда губы произносят Имя. Должен прильнуть ухом, чтобы услышать из самой глубины: оно звучит как трепет или как надежда? Оно пахнет дрожью или жаром? Должен уловить стук, биение в груди. Не послушать, нет: пропустить через себя, прижать биением к биению, приказать собственному биться в том же ритме, в унисон… Да, совершенно точно не этим желаниям. Тем более, что последняя мысль — та, что про сердце — принадлежала не Злости. И предпоследняя тоже. Тем не менее, сама идея наладить со Злостью контакт кажется интересной. Тем более, что её можно использовать как повод провести немного времени с Хименой вне стен Маяка и вне полей сражений. Использовать как предлог, попросить её засвидетельствовать их со Злостью новое соглашение. Любимая кофейня Луканиса в Тревизо подходит для этой цели лучше всего: это его территория, его безопасное место. Но почему-то, оказавшись напротив Рук, напротив морской синевы её глаз, он больше не чувствует себя в безопасности. Потому что у её глаз — цвет бездны, в которую он затянут уже с головой. — Спасибо, что прошла через всё это со мной, — слова: угловатые, сухие, как галька на дне пересохшего ручья. Как каменное крошево, забившее ему горло, мешающее вдохнуть полной грудью. Не те слова. — Не знаю, чем я смогу отплатить тебе за всё это. И смогу ли. — Звучит так, будто ты хочешь услышать конкретную цену, — уголки рта Химены подначивающе ползут вверх. — Уверен, что потянешь её? Луканис уверен. Уверен, что его сердце бьётся для неё и ради неё. И не уверен. Потому что не знает, что это на самом деле означает. Что должно означать. Он знает смерть. Смерть близких, смерть своих целей, смерть случайных людей, на свою беду оказавшихся не в том месте и не в то время. Да, только смерть он и знает. Знает её так много, что, кажется, в нём уже не осталось места для каких-либо других новых знаний. — Новый контракт? Я ведь ещё не выполнил предыдущий! — он смеётся, но получается совсем не весело. — Но ведь это не означает, что я не могу выразить свою благодарность как-то ещё. Правда? — Брось. Мне довольно и того, что ты теперь в порядке. И… — в её голосе ему чудится секундная заминка, — …что ты рядом. — Вот так? — подстёгнутый внезапным порывом, он поднимается с места и встаёт подле её стула. И замирает, натолкнувшись на замешательство в её глазах. Что он вообще собирался делать дальше?.. Так далеко он ещё не думал. А стоило бы подумать, чёрт возьми. — Не настолько буквально, — на её губах вновь играет лёгкая озорная улыбка. — Но так мне тоже нравится. Её глаза отражают блики свечей, её волосы пахнут вечерней прохладой. Пальцы почти зудят от желания узнать, проверить, осела ли эта же прохлада едва ощутимой невесомой росой на коже её обнажённых плеч. Но он не двигается с места. Злость мог бы помочь. Злость мог бы сердито пихнуть его в грудную клетку изнутри, Злость мог бы прорычать ему в ухо: Дай! Мне! Дотронуться! Не сделаешь ты — сделаю я! Должен прикоснуться! Должен почувствовать! Сейчас! Должен! Но Злость безмолвствует над своей кофейной чашкой. Злость совсем не помогает. И ухмыляется до того погано, что Луканис даже мимолётно жалеет об их новом тщательно составленном соглашении, одним из первых пунктов которого значится: не лишать друг друга права выбора. — Ты будешь допивать? — Химена улыбается всё так же легко, будто вовсе и не чувствует этой чудовищной неловкости. — Нет?.. — она подхватывает со стола его чашку, на мгновение приникает губами к ободку. — Тогда, может, пройдёмся? Я давно не гуляла по вечерним каналам. Кто знает, когда теперь мы в следующий раз окажемся в Тревизо. Она легко поднимается, делает пару шагов, чуть оборачивается через плечо: ты со мной? И Луканис идёт. Только прежде украдкой допивает последний глоток из чашки, ещё хранящей крупицы тепла её губ. И даже не удивляется, когда кофе неожиданно становится совсем другим на вкус. Теперь больше не так, как прощальный поцелуй, нет. Теперь — как поцелуй, которого не было. Пока. Ещё. Никогда. Это страшное слово вонзается в мозг иззубренным лезвием, когда буквально через несколько дней на Острове Каменных Слёз — когда им наконец-таки удаётся одержать первую значительную победу над богами, когда кинжал в его руке бьёт точно в цель, обрывая извращённую жизнь Гиланнайн, когда, отброшенный чудовищным содроганием Завесы, он едва успевает протолкнуть первый вдох в сведённые судорогой лёгкие. Когда Химена исчезает в разрыве Тени. Никогда. Никогда уже не случится ничего. Не будет ничего: ни её, ни их. Не будет его самого, не будет Луканиса Делламорте, потерявшего себя в темнице под океаном. Вернувшего себя обратно только благодаря ей. Останется только пустая оболочка из сожалений и мести, бесполезной мести всему миру. Пустая. Пустота. Звенящая оглушающей тишиной, всасывающая душу. Луканис хорошо запомнил — до дрожи, до ледяных игл вдоль хребта, — то жуткое, опустошающее чувство, когда, едва вырвавшись из тюрьмы, услышал, что Катарина мертва. Когда ещё не знал, что это ложь. Луканис даже представить себе не мог, что это чувство способно быть ещё больше, хуже, ещё больнее. Злость исступлённо мечется внутри, действуя на нервы. Найди. Любой ценой. Найди! Исправь! Верни!!! Должен вернуть. Должны. Никому. Не позволено. Отнять. Только наша! Это «наша» не нравится Луканису. Абсолютно и совершенно не нравится. Но он молчит, не одёргивает. Только не сейчас, когда демон делает куда больше, чем способен сделать он сам. Больше, чем делают все остальные, пытаясь найти хоть малый след Химены. Только не тогда, когда Злость едва ли не носом роет истерзанную порочными богами Завесу, выискивая истончённые места, яростно вгрызаясь, кромсая когтями каждую царапину, каждую прореху — Луканис даже не подозревал, что тот способен на нечто подобное. Только не тогда, когда сквозь свирепо исполосованные Злостью ошмётки вуали он слышит Её голос. Она возвращается не такой, как уходила. Её плечи скованы, её губы сжаты в жёсткую линию, её глаза — сухой синий лёд, чья зеркальная гладь перечёркнута змеящейся трещиной пережитого предательства. Пахнет как потеря, как непоправимое, пахнет как пролитые чернила в конце незаконченного письма. Вина на вкус — как пыль, как каменная крошка из стены, что выросла там, где раньше была уверенность. Которая окружает, не подпускает ближе. Больше не подпускает. Луканис знает, каково это. Знает слишком хорошо. Как никто другой понимает: она корит себя за ошибку. За то, что доверилась этому hijo de puta. За то, что вообще дала себе право поверить. За то, что подвела остальных — как будто бы хоть кто-то был способен сделать больше, чем сделала она. Как будто бы у неё вообще был выбор, когда на её плечах свинцовым ярмом повисла тяжесть ответственности за спасение мира. За то, что они сделали так много — и проиграли, потому что кинжала, способного убить Эльгарнана, больше нет, а тот, кого они считали союзником, обернулся против них. Предал её, использовал её, заточил её в такую тюрьму о природе которой Луканис — прошедший все круги ломающего разум и волю ада в Костнице — содрогался даже думать. И если только это станет возможно — хоть на мгновение, хоть на крошечный ускользающий шанс — Луканис без раздумий и сожалений прибавит к своему контракту на убийство богов ещё одно имя. Совершенно бесплатно, в качестве комплимента заказчику за оптовый контракт. Последнее предложение Луканис произносит вслух. — Если до этого дойдёт — уверена, ты справишься, — уголки губ Химены приподнимаются как будто бы так же беззаботно, как прежде. — У тебя ведь уже вышло с Гиланнайн. Ты сделал всё, как нужно. На лицо на миг набегает тень, едва заметная улыбка меняется страдальческим изломом губ. Всего на долю мгновения, но достаточно для того, чтобы Луканис успел заметить и продолжить за Химену повисшую в воздухе недосказанность: — Но?.. — Без «но», — улыбка, вернувшаяся на её лицо, будто бы причиняет ей боль. — Просто… Никто из нас не знал, что может произойти, если убить бога. Я боялась, что с тобой что-то случится. Не смогла бы простить себе ещё и это. Луканис качает головой. — Удачная попытка стоила бы цены. А в неудачной не было бы ничьей вины, кроме моей собственной. Я знал, на что иду. Знаю до сих пор. И знаю ради кого. Может, он и не сумеет спасти весь мир вместо неё. Может, не сумеет оградить её от всех опасностей, боли и потерь на этом пути. Но что ему точно по силам — так это не позволить ей нести всё это в одиночку. Но об этом лучше рассказать ей наедине. Как и о другом. Многом, многом другом. Завершив последние приготовления к решающей битве, Луканис находит Химену в её комнате Маяка. Он редко бывал здесь: вид океана за стеклом слишком уж живо напоминал ему Костницу. Но сейчас он едва ли замечает это. Он видит лишь Её, застывшую у стекла и вглядывающуюся в подводную пучину невидящим взглядом. Видит её прямую спину, напряжённо скрещенные руки. Химена поворачивается на звук его шагов, моргает чуть удивлённо, приоткрывает губы, кажется, желая что-то сказать. Но не успевает. В три шага преодолев комнату, Луканис стремительно заключает её в объятия, прижимает, вжимает в себя: так сильно, будто вокруг них и в самом деле галлоны океанской воды, и Химена — его единственный глоток воздуха. И так крепко, что не сразу получается выдохнуть, прижавшись щекой к её макушке: — Я тоже. — Её взволнованное дыхание обжигает шею сильнее «антиванского огня». — Тоже боялся за тебя. Боялся, что больше никогда тебя не увижу. Боялся, что не сумел защитить. Я не хочу так больше. Он чуть отстраняется, чтобы она смогла поднять голову, чтобы увидеть её глаза: две бездны ночной синевы, сверкающие мириадами звёзд. — Мне пообещать больше так не делать?.. Привычная лукавая улыбка на губах, но удары сердца, так тесно прижавшегося к нему сейчас, до того гулкие, что пульсацией отдаются в его собственной груди. Так, как он и представлял, не так, как он представлял, лучше, чем он представлял, в миллиарды раз лучше. — Пообещай, что будешь делать так, только когда я рядом. И тогда я убью ещё хоть сотню богов, если кто-то из них только посмеет попытаться отнять тебя у меня. — Тогда и ты пообещай… Она не договаривает. Но это и не нужно: Луканис знает, что нужно сказать. И, склоняясь к её губам, обещает, выдыхая полушёпотом: — Я здесь для тебя. Моё сердце бьётся для тебя. Я весь — для тебя, mi amor, mi vida, mi significado… Её поцелуи на вкус — как глоток ключевой воды посреди пустыни. Её гибкое тело под его руками — как живое пламя, как огненный водоворот, в котором не жаль сгореть без остатка. Её касания звучат ослепляющей эйфорией: тонкие пальцы по пылающей коже — будто вибрация гитарных струн, рождающих музыку. Только вместо струн — его до звона натянутые чувства, вместо музыки — его собственное имя, которое он сцеловывает с её губ вместе с прерывистым дыханием, вместе со стонами: как восторг свободного падения, как ветер, свистящий в ушах, когда стремительно летишь в морские волны, прыгнув с края прибрежной скалы. И водная гладь, рассекаемая без единой лишней брызги, и давление глубины, обжимающей тело — томительно и горячо. И первый вздох на поверхности, сделанный вместе. Её волосы, разметавшися по его груди, её щека, прильнувшая к самому сердцу — всё ещё не успевшему замедлить свой бешеный перестук — на ощупь как тёплый прибой, ласкающий кожу. Её мерное дыхание звучит как шелест волн. Звучит как покой. Её объятия на ощупь — как безмятежность. Как кристально ясная, спокойная уверенность: Луканис хоть землю и звёзды поменяет местами, лишь бы снова оказаться в них. Лишь бы раз за разом возвращаться в них снова. …а кончик её уха на вкус окажется как серебряные льдинки звенящего смеха. — Ай, щекотно же! Прекрати! Но он не послушается. Потому что её смех на ощупь — как ответ. И на вкус — как абсолютное, всепоглощающее счастье.