Мулен Руж

Париж, 1889 год

      Как и многие другие юные мечтатели, впрочем отрицающие, что таковыми являются, он прибыл в Париж по весне 1889 года, когда все двадцать шесть гектаров Люксембургского сада источали ароматы нарцисса, а вольный французский народ в полную грудь вдыхал свободу Третьей Республики и первое столетие от времен взятия Бастилии. В стране, полной надежд, мечтающей и цветущей, жаждущей новизны, нельзя было не проложить путь начинающему писателю. Франция так и ждала. А значит, что на улочках Монмартра в маленьких мебелированных комнатах под аккомпанемент уличных музыкантов рождались шедевры, и ни один папаша-лорд из уже оставшегося позади туманного Альбиона не мог вернуть блудного сына назад в сырые лондонские будни.       Аки приехал налегке, лишь с одним маленьким чемоданом – дело принципа. Все, что внутри, куплено на честно заработанные деньги вплоть до нижнего белья и зубной щетки. Так что и костюм бывший лорд, стремительно вычеркнутый из завещания, купил в комиссионке на свои кровные аккурат перед отбытием. В саквояже покоились и более важные вещи: деньги на первое время и кипы исписанной бумаги, некое резюме для местных издательств, переведенные на французский с легкой руки автора. Их-то мужчина и решил отослать еще прежде, чем принялся искать комнату. Копий было пять, если подавить гордость и разослать все по журналам и газетам, то шансы повысятся; напрямую издателям – скорее всего уже до конца сегодняшнего дня рукописи окажутся в мусорном ведре. Что ж, две копии – в журналы средней руки, одну – в газету посолидней, две – помощникам издателей. Дальше неделя на обустройство быта и ожидание, в худшем варианте можно использовать старый добрый способ околачивать двери. Кстати, за рассылку писем из скудного бюджета ушло сразу два франка. Непозволительная роскошь, когда с собой не больше сотни да заначка на черный день, суммой равная билету домой.       Когда с важным действием было покончено, Аки, упорно избегая бурчание в животе, направился к Монмартру, скоплению художников, писателей, скульпторов, музыкантов, а также нищих и отвергнутых, но отчаянно ищущих путь на вершину. Бедные служители искусства, оторвавшие сочный кусок бывшего парижского пригорода, не стеснялись жить там, где всего два десятилетия назад проливалась кровь, но, возможно, именно непокорный дух коммуны привлекал тех, чей взгляд на мир ложился абсолютно под другим углом.       Итак, Аки появился у подножия заветной горы 22 марта 1889 года и прошел несколько долгих лестничных пролетов, когда наконец-то смог получить внятный ответ на, казалось бы, простой вопрос: где здесь можно снять комнату подешевле? Пожилых лет мужчина что-то пробормотал в усы, но указал нужный адрес и имя.       Пришлось потратить около получаса и между тем сдаться мольбам организма, благо закусочные в районе оказались дешевыми и вкусными, не в пример старым английским пабам с типичными глазуньями и фасолевыми пирогами (итого еще минус полтора франка). И вот Аки стоит посреди бульвара Клиши напротив грязноватого здания типичной застройки начала века. Дверь безропотно подалась, впуская в небольшой залитый светом коридор с винтовой кованой лестницей и сыростью в воздухе, но в целом – довольно прилично. Мужчина сделал несколько неуверенных шагов, когда из-за незамеченной им ранее перегородки с правой от него стороны показалась сгорбленная страрушка:       – Что-то ищите?       – Мадам Шантьи, я полагаю?       Серые тусклые глаза впились в пришельца:       – Что вам надо?       Что ж, раз консьержка решила проявить типично французские манеры, то и Аки без дальнейших прелюдий перешел сразу к делу:       – Мне нужна комната, самая дешевая, что у вас есть. Оплата каждую неделю без завтраков и обедов.       Женщина задумалась, критически смерила взглядом потенциального постояльца снизу вверх, но, видно, не найдя в нем особых изъянов, свойственные нынешней молодежи, смилостивилась и даже как будто подобрела.       – Есть одна чердачная комната, давно пустует. Могу отдать за десять франков в неделю, туда же пять франков за услуги консьержки. Первый месяц оплатите полностью.       Это было меньше, нежели на что Аки рассчитывал, так что с чистой душой отдал пятьдесят пять франков (в них же входила стоимость уборки) и вышел из здания уже без поклажи, но с изящным железным ключиком в кармане. На сегодня ему предстояло сделать еще одно важное, можно даже сказать, основополагающее действие для будущей парижской жизни.       Пришлось обойти трех барахольщиков, прежде чем глаз зацепил старушку Ремингтон, одиноко стоящую в углу магазина. Несколько клавиш печатной машинки были оторваны, почти все буквы стерты, а узор, ранее красовавшийся по бокам, теперь являл собой жалкое облезлое зрелище. И все же это была работающая станция, причем не слишком объемная, чтобы занять маленький столик на чердаке. Минус половина оставшегося бюджета и Аки с отнимающимися от веса новой подруги пальцами довольно шагал через Сент-Уэн-сюр-Сен, надеясь добраться до крохотного жилища до захода солнца: на свечи для ночной работы средств критически не хватало.       Дома, то есть в месте, ставшим таковым всего пару часов назад, Аки быстро привел в порядок рабочий инструмент, используя купленные на блошином рынке по соседству запчасти, и принялся за работу. Конечно, тратить ценную бумагу, не имея стабильного жалования или, да поможет Бог, роялти, было весьма опрометчиво, но мужчина уже давно усвоил главное правило: хватайся за момент сейчас. Будет давать уроки ненавистного фортепиано как раньше или пойдет на стройку – неважно, время на писательство он выкроит даже из двадцатичасового рабочего дня семь дней в неделю. Он стерпит все, чтобы подушечки пальцев нащупали под собой холодные круглые клавиши, и подобно музыке заставит их изливать милые сердцу звуки: клац-клац, клац-клац. И так до тех пор, пока спустя месяцы работы в руках не окажется стопка пропитанных чернилами листов.       Мужчина яростно принялся за работу, изливая на бумагу сюжеты, давно жившие в воображении, придавая им форму и смысл, играя словами, заводя будущих читателей в ловушку его же собственного обмана, раскрывая часть своей души, но в то же время оставаясь хладнокровным рассказчиком, что лишь вещает, но не вмешивается, он…       Он услышал пьяную толпу, вывалившуюся из здания напротив и во всеуслышанье горланящее нестройное       Hosanna, plaisir, ivresse, gloire, gloire à l'Éternel,       Hosanna, plaisir, ivresse, gloire à l'Éternel!       Hosanna! Hosanna! Hosanna!       Hosanna, plaisir, plaisir, ivresse!       Аки нахмурился и выглянул в окно. Толпа уже отдалилась, уходя вниз по улице, а вот их отправочный пункт вызывал вопросы. Не то чтобы кто-нибудь удивлялся странному зданию с нелепо торчащей красной мельницей в городе, проводящем всемирную выставку и позволившем возведение унылой трехсотметровой серой башни, но мужчина был уверен, что стройка прямо под носом спустя время даст ему право выбить скидку у хозяйки. Теперь же эти планы таяли на глазах. И да, Аки спокойно бы терпел монотонные звуки рабочего предприятия через улицу, но вряд ли простые обыватели по пьяни вспомнили целый кусок из оперы великого Галеви. От раздражения мысли далеко ушли от писательского дела, так что через двенадцать пролетов вниз мужчина уже выспрашивал у консьержки, что творится за строительными лесами.       – Они открывают новое кабаре, к осени обещались быть. Мало того, что здесь и так всякие проходимцы, так к ним прибавятся шалавы. Сде…       – Кабаре? – Аки нетерпеливо перебил старушку. – Зачем же там мельница?       – А мне почем знать? Чай их мыслей не читаю.       Что ж, наивный лондонский мальчик недооценил силу французских нравов и стремление ко всему новому и экстравагантному. Весь мир использует перья для письма, а французы их крепят к прическам, у просвещенной эпохи доминирует неоклассицизм, а у этих – рококо, все нормальные люди в мельницах обрабатывают зерна, а Париж открывает в них кабаре. Одним словом, занимательных подход.       Притон, а именно так Аки отзывался о подобных заведениях, не мог не расстроить, но менять жилье было поздно. Да и какая разница, ничто не заставит мужчину вернуться на родину, все мосты сожжены.       

***

      Аки был готов к любой работе, но если быть до конца честным, он кривил душой. Было одно занятие, которое он презирал всеми фибрами души, осуждал тех, кто зарабатывал на столь низком поприще и не выносил вида итогов подобного труда: рецензии в еженедельных журнальных колонках. Любой, кто имел случай соприкоснуться с этим миром, уверенно скажет вам, что в таких рецензиях все проплачено, а авторы самолично никогда не читали то, что рецензируют, никогда не видели этих постановок и не общались с этими людьми. А значит, по мнению Аки, все до единого рецензенты являются никем иным, как образованными проститутками. Но если уличная девка честно продает свое тело, то писаки в конторах врут и себе, и читателю, и всему обществу, что изливают на бумагу свои сокровенные эмоции, причем всегда однотонные: величайший восторг или глубочайшее презрение, третьего не дано, в то время как на деле мысли этих людей куплены.       Но судьба страшная штука. Те, кто боится умереть от чахотки, непременно ее и подцепят, а тот, кто боялся стать посредственным обозревателем, некой псевдоинтеллектуальной проституткой, обязательно ею и станет. В подобной ситуации утешением могла послужить лишь сделка с совестью, которой ты обещаешь не сдаваться и пробиться в настоящие писатели, если не помрешь от голода, отказавшись от единственной доступной работы. Более того, условия были более чем приемлемые: от Аки требовалось посещать парижские постановки (места, разумеется, стоячие, на галерке) и сглаживать некоторые углы для «Ревю театраль». Никто не просил писать о «посредственной внешности и полном отсутствии таланта», совсем нет, лишь о «скромной игре, которая при всех своих недостатках скрасит время вашего пребывания в городе любви».       Журнал занимал рабочий день и тем, что вынуждал браться за короткие статьи о музыке и современных музыкантах, в которых уже разрешалось проявить самого себя (насколько, конечно же, позволяло начальство). Аки впервые в жизни возрадовался музыкальному образованию, которое обеспечило ему, приезжему англичанину, место в издательской среде. И главное, что из конторы можно было забирать испорченные листы, которые мужчина использовал как черновики и наброски для личных начинаний, что вносило существенную лепту в экономию.       Будни текли плавно, весьма незаметно, так что Аки даже моргнуть не успел, как в свет вышло шесть выпусков журнала с его ревью, за окном распустились даже самые запоздалые цветы, а кошелек опустел еще на десять франков в пользу почтовых услуг. В издательства уходили как старые работы, так и одна новая, небольшой любовный рассказ, который Аки терпеть не мог, но поддавшись меланхоличному настроению, излил на бумагу парочку мыслей со свойственным ему скепсисом и лондонским цинизмом. Работа же над основным романом на время остановилась, хотя первые главы будущего произведения также были отосланы с тайными надеждами на фельетон.       Случилось и еще одно событие, впрочем, такое же маловажное, как и безответные письма, а именно новые знакомства. Аки, будучи нелюдимым человеком, совсем не завел новых знакомств, не считая консьержки, редактора журнала и парочки приветливых лиц за прилавками продуктового рынка. Соседи же оставались полнейшей загадкой, что, конечно, нисколько не тревожило, но события сложились пресквернейшим образом.       Поздней майской ночью, когда сумерки полностью захватили город, Аки проснулся от жуткого грохота, стоявшего, стоило полагать, этажом ниже. Это были редкие, но сильные звуки ударов чем-то тяжелым о стену, так что спустя время сквозь полусон мужчина услышал недовольное роптание прочих жильцов дома, собравшихся внизу, и интерес пересилил желание спать.       Перед старой обшарпанной дверью собралось несколько таких же недовольных мужчин, одна женщина с закрученными в бигуди волосами и хозяйка дома, а на пороге причинного места смущенно мялся совсем еще молодой парнишка со светлыми волосами, смешно торчавшими в стороны. Он воровато косился себе за спину и бормотал совершенно невнятные оправдания, пока на него сыпался поток недовольствий:       – Только заехали, а уже такой переполох. Это приличный дом, сударь! – Громче всех вопила соседка с бигуди.       Мужчины согласно кивали и грозились научить манерам, коли молодежь нынче совершенно не воспитывают. Мадам Шантьи же угрожала, что выселит неблагодарных, если найдет хоть одну вмятину на стене. Во всем этом хаосе Аки разобрал лишь жалкое бормотанье мальца о каких-то репетициях и бурном нраве сожительницы.       – Так ты девок сюда водишь, неблагодарный?! – Мадам Шантьи была готова потерять сознание прямо на месте.       – Так вы сами разрешили подселить сестру! – Мальчуган и сам уже начинал беситься, неприязненно стреляя глазами.       – Сестру? Точно сестру? – Страсти постепенно утихали.       – Фу, а вы что думали? Сдалась такая дура мужикам…       Парень хотел добавить что-то еще, но внезапно за его спиной материализовалась длинноволосая девушка и со всей силы обрушила кулак на макушку брата.       – Бесы! В ней бесы!! – Консьержка уже падала в обморок.       Аки, все это время стоявший в отдалении, больше не мог терпеть. Каждодневная работа за печатной машинкой в конторе, а потом еще и на чердаке, знаете ли, плохо влияет на нервную систему. Так что всегда собранный и старающийся избегать конфликтов мужчина, набрав побольше воздуха в легкие, дабы перекричать шумных соседей, удивил самого себя и закричал на чистом английском:       – Закройте все рты!       Толпа соседей в унисон вздрогнула и медленно повернулась к Аки. Пока никто не пришел в себя от шока, он быстро и коротко выложил план действий:       – Расходитесь, с мелочью я сам разберусь.       Женщина с бигуди уже было открыла рот, но мужчина рядом, видимо муж, одернул ее и увел восвояси. Остальные тоже расходились, только мадам Шантьи оборачивалась на каждом шагу и, умоляюще глядя на Аки, причитала:       – Вы-то порядочный, объясните им уж. А то могу и выселить и не посмотрю, что деньги нужны.       Мужчина молча кивал, лишь бы на этаже никого не осталось.       – Не выселит. – Протянул растрепанный мальчишка, когда старушка скрылась на лестнице. – Она эту комнату уже никому не снимет, разве что посуточно для гостей кабаре.       Девушка рядом хохотнула и скрылась в темноте комнаты. Ее примеру хотел последовать и брат, но Аки удержал того за плечо:       – Мы не договорили.       Парень оскалил удивительно острые зубы, но остановился.       – Больше без концертов по ночам, иначе разберусь с вами по-английски.       Аки и сам не знал, зачем это сказал, но надеялся, что звучало убедительно. А вот блондин проявил неподдельный интерес:       – Это как?       Аки сморозил первое, что пришло в голову:       – Как Джек Потрошитель.       – Это кто? – У нерадивого соседа от интереса аж глаза заблестели.       – Ты… Неважно. Лучше не знать. Просто ведите себя потише.       – Так а где еще репетировать?       – Репетировать?       – Ну так это, – Парень так неприятно провел пальцем под носом, что Аки непроизвольно сморщился от презрения. – Мы же с Павер в кабаре работаем. В октябре открытие, приходите.       Мужчина постарался вдохнуть побольше воздуха при упоминании притона.       – Да плевать. Еще раз услышу вас, убью.       – Джек Потрошитель – это убийца?       – Чт… Да.       Не желая больше разглагольствовать и лишать себя столь ценных крупиц сна, Аки развернулся и, не слушая, что скажут дальше, просто поднялся к себе, полностью восстановив хваленое английское самообладание. На завтра предстоял тяжелый день.