Одержимый

— Мне ваша сестра, точно незрелая туча никак не случившейся грозы, движущаяся по горизонту — наводит тоску и только. — Молчите, — зашипел Шатов. — Вам было бы приятнее знать, что я ее обожаю? Что грезы мои ночные только по ее неумелым губам и рукам? — Молчите, я вас заклинаю, — весь он задрожал, задышал глубоко и шумно точно конь загнанный, едва стоящий на судорогой охваченных ногах. — Я знал много женщин, милый Шатов. И хочу вас расстроить, ваша сестра отнюдь не лучшее мое воспоминание. Чего не скажешь, должно быть, об ее обо мне памяти. — Ударил вас раз, осмелюсь и снова. Но только знайте, ежели не замолчите, то я убью вас окончательно на этом самом месте, Ставрогин. — Николай, — улыбнулся он, поправляя. Ближе подступил, вошел в темнеющее, сгущающиеся облако злости, что всего Шатова окутало. — Прочь пойдите, не смейте даже дышать со мной рядом. Я более не желаю знать вашего запаха, дыхание вашего касаться, — он выставил руку вперед, в нелепой попытке его остановить. — Вы рады, Шатов. Только рады, что не она во мне намертво засела, точно заноза под самый ноготь вбитая — чернеющая, гниющая. Не поверю, что не ликуете, о том, что превзошли ее во всем. — Да что вы, черт бы вас побрал, несете? Какую тьму вы в себе взращиваете и моими муками ее жадный рот кормите? — Тьму? — он задумался. Взгляд его сделался пустым, будто устремился внутрь и принялся глазеть и рыскать по самым глубоким и мрачным уголкам души, которая, кажется еще жила в нем. — Вы знаете ли, что для меня значили? — проговорил торопливо Шатов, будто не заметив его отстраненности. — Все детство мое пропитано вами. И верил я безоговорочно, что взросший подле вас точно сорняк под тенью благоухающего розового куста, что стал вашим другом. Но теперь я боюсь, что вы осквернили меня, уничтожили молодыми шипами, поразили как яд, просачившийся в сухую землю — сжигающий все живое на веке. Вы сквозь меня пришли, как сквозь туманное влажное облако, и едва заметили мой след в себе, а я остался распятым пред вашей святостью, — он рассмеялся страшно, скривился в болезненном оскале, потянул пшеничные, спутанные пряди волос, зашептал. — Святостью, дурак, и доселе таким вас считаю — святым, хотя и знаю наверняка, как и то, что дышу, что вы пропитаны развратом и похотью. А я гляжу на вас, Ставрогин, гляжу теперь и не узнаю. — Разве так изменился? — Разочарованный шепот коснулся лба покрытого лихорадочной испариной. — Я знал дитя в своих мыслях и поступках подобное праведнику, а теперь вижу лишь беса с лицом ангела. — Так я значит бес? А вы кто же, коли беса полюбили? — Я этого не говорил, — он резко подался вперед, вжался кулаками в грудь напротив. — Одержимы, стало быть, — выдохнул Ставрогин в самые губы. — И беса своего не боитесь, не креститесь от него, отрекаясь. — В вас не осталось ничего того, что я любил, — зашептал Шатов и вдруг весь обмяк, чувствуя, как рука Николая змеей ползет по его шее — холодная, влажная до мурашек. — Зато в вас осталось. Я в вас гляжу и верю, что не все еще потеряно. Верю, что свет твой, милый Шатов, еще способен из меня всю гниль выдавить, и извергну ее из уст своих как нечистоту, как отраву. Ты только поверь в меня, как верил доселе. — Ты ли это говоришь? — Он поднял на него свои светлые глаза, без злобы, без страха, — ты ли это или бес твой так ловок и хитер? Едва стоит мне согласиться, так он и меня разом поглотит? — Ежели я отрицать стану беса своего, разве ты поверишь? — На губах вдруг блеснула недобрая улыбка. И на мгновение Шатову показалось, что рот его ширится и темнеет, как пасть кого-то чужого, жуткого, но глазами его идола смотрящего. — Не поверю ни единому слову, — отозвался Шатов, к руке на щеке прильнув и будто забывшись точно во сне. — Тогда и отрицать не стану. Шатов открыл глаза лишь на мгновение, вкус чужих губ на своих ощущая и не веря, что сдался. Ставрогин глядел в упор, и Иван мог поклясться, что глаза его сделались черными, точно небо перед самым рассветом. Он силой оттолкнул его от себя, обтер рот шершавой ладонью, и попятился. — Не знаю тебя, Николай Всеволодович. И ты себя не знаешь. — Ты только одно знать должен, милый Шатов, что с бесом теперь на веке повенчанный.