Чёрно-белый кафель.

Кафельный чёрно-белый пол в брызгах воды. Изнурительная жара давит и морально, и физически, от неё невозможно спрятаться даже под кондиционером, да даже если обложить себя льдом, всё бесполезно. Пальцы тонкие снимают с трясущихся рук чёрные кожаные перчатки, рвано засовывая в карман брюк с идеально ровной стрелкой. Кран с холодной водой шумит, главный секретарь наклоняется над белой раковиной, от чего голова кружится неприятно, но не так сильно, чтобы шатнуться. Подставляет под сильную струю руки лодочкой, черпает в них воду, умывается не снимая имплантов. Плевать, те всё равно водонепроницаемые. На пару секунд стало легче. Ко лбу прилипли волосы, Калеб выпрямляется, как солдат и смотрит на своё отражение, где бледная кожа скоро сама станет цвета раковины. Глаза карие из под чёрных ресниц улавливают движение за спиной, а потом и ощущение присутствия. Это не человек, нет. Что-то тёмное, магическое, словно сам сгусток энергии. Проходит, кажется, несколько секунд, прежде чем из-за плеча острого появляется довольная морда никого иного, как Джодаха. Пернатый бес голову клонит, в ответ смотря в зеркало, в этот тёмный осенний лес глаз Калеба. Цвет сырой земли, недавно закопанной могилы тех, кто попал под руку главного секретаря. – Жарко сегодня, да? – соблазнительный тембр голоса веет теплом где-то над ухом, вызывая противоречивые эмоции. Начиная от гнева, что он подкрался сзади незаметно уже в сотый раз без предупреждения, и какое-то странное чувство внизу живота от этого же голоса, от горячего дыхания, от широкой груди, что почти вдавливает его ближе к зеркалу. – Посмотри на себя, – рука с длинными ногтями выглядывает из-за второго плеча, касается подбородка, поднимает чуть выше и заставляет посмотреть в зеркало ещё раз. – бледный такой, как смерть. Ох, господин главный секретарь, не бережёте Вы себя. Голос всё ниже и ниже, губы почти касаются ушей, что краснеют почти моментально от внезапного чувства стыда. Да как этот напыщенный индюк посмел даже подумать о слабости главного секретаря? Как в эту седую голову пришла такая глупая, наглая и низкая мысль? Калеб брови орлиные хмурит, ещё сырой рукой чужую от лица убирает, но назло медленно, уже представляя, как сожмет её до хруста лучевой кости, до фиолетовой гематомы, до болезненного стона божьего. Спиной отталкивает от себя всего на пару сантиметров, чтобы полностью обернуться и самому схватить наглеца за острый подбородок, где щекочет седина пальцы, колется как иголки у ежа. Улыбается лукаво, как хитрая лисица, что учуяла кусочек сыра у вороны. Пальцы чуть сжимает, заставляя высокую голову наклониться ближе к себе, пока между губами не останется меньше сантиметра, чтобы опалить горячим дыханием и не сказать тихо, словно это секрет, тайна, о которой никто не должен знать: – Что такое, Джодах? – спрашивает он сквозь улыбку напыщенно сладко, как мёд, в коим ложка яда. В глаза смотрит неотрывно, заставляя Джодаха напрячь плечи из-за неудобной позы. – неудобно? Брови поднимает, поджимая губы в перевёрнутой улыбке, свою голову склоняя к плечу, но потом следом тут же меняется театрально в лице, по прежнему натягивая свою профессиональную улыбку. – Прекрати своё ребячество. Вроде утверждаешь, что Бог, а по факту лишь глупый ребёнок, что не умеет вести себя в обществе, – Калеб руку убирает плавно, стискивая свою челюсть до белых дёсен. Всё ещё жарко, а от такой огромной наглой туши в особенности, он дышать почти не даёт, только улыбается глупо, почти довольно. Чему он так рад? Тому, что смог подобраться так близко? Рад тому, что выводит сейчас из себя? Прострелить бы ему голову, забить ногами и руками от злости. Но почему-то это желание, пусть и в ярких красках мелькает в голове, никогда не будет исполнено в реальность. Даже не из-за того, что Джодах существо бессмертное, а скорее из-за привязанности друг другу. Динамика такая странная, абьюзивная. Вечные ссоры, пассивные и активные оскорбления, а Джодах всё приходит, по первому зову, как щенок, что готов выполнить любую просьбу за малую каплю доброты. Кнут и пряник ли это? Никакого пряника, ибо даже он внутри с иглами и ядом. Джодах наклоняется, упирая ладони в раковину по бокам от бедер, заставляя всё же убрать руку главного секретаря и самому упереться назад, найти опору, чтобы туфли лакированные не начали скользить по влажной кафельной плитке. Какое странное чувство, хочется вроде и оттолкнуть его, не позволять такие вольности, а с другой стороны интересно до куда дойдёт бес, что ещё он может выкинуть. Калеб на секунду затаил дыхание, задерживая его, только чтобы в рваной попытке выдохнуть его восстановить. Шея тощая, шрамами покрытая, ощущает на себе очередной выпад горячего дыхания на и без того влажную от жары кожу. – Главный секретарь, Вы такого прекрасного мнения обо мне, – мурлычет мартовским котом в шею, носом ведёт повыше, заставляя из лёгких Калеба выбить вздох, что секретарь пытается сам для себя определить, как вздох раздражения, а не приятного ощущения. Он никогда не признаёт, что ему это нравится. Слишком много чести. Он так же никогда и сам не признается, как ему нравится, когда Джодах вот так придавливает его. Не сильно, но пытается заявить себя, как доминанта. Это ужасно смешно, но оттого почему-то мило. Большой мальчик, что готов ноги целовать, ещё и имеет наглости так себя вести, словно он альфа-самец. Глупый бес. Но уши краснеют снова, губы в тонкую бледную линию сжимаются от вороха эмоций. Нет, он не оттолкнет его. Не сегодня, когда так жарко, а это дыхание на пол пути обдувает кожу приятно, мягко, так прохладно, давая какое-то чувство спокойствия, что он давно не ощущал. С Джодахом сложно. Он вроде и ненавидит его всей своей чёрной душой, а вроде и хочет, чтобы он остался сейчас. Но только сейчас. Завтра он пожалеет об этом. Но это же будет завтра?... – Куда ты лезешь? – язвит, словно по привычке, словно это в его заводских настройках, защитная реакция и на стыд, и на возбуждение, и даже на страх. Никогда не показывать себя слабым. Ни за что. Не так Войд его учил, не так. – Позволь мне помочь тебе, – губы мягко касаются, осторожно, но напористо под мочкой уха, оставляя на влажной коже поцелуй. Калеб вбирает в лёгкие влажный тяжёлый воздух, уголок губ дёргается от недовольства, что Джодаху нельзя, но он это делает, а Калеб почему-то терпит, почему-то хочет ещё. Моргает медленно, пытаясь выложить по полочкам всё свои мысли, но стоит только их сложить, как дорожка мягких касаний губами ведётся по шее ниже, к плечу, где даже сквозь одежду чувствуется жар губ беса. Нет, он не может. Он должен его остановить, должен быть принципиально непреклонным. Это слабость. Всё, что происходит сейчас - настоящая слабость, а Калеб её терпеть не может. Рычит, скалится белыми кафельными зубами, хватается за большие плечи и всё же отталкивает. Но как бы не так. Джодах уже знает все эти выпады, и знает, почему уши главного секретаря имеют цвет алой свежей крови. Он падает назад специально, но тянет за собой и Калеба, только чтобы после падения уже оказаться над ним. Крылья широкие шуршат гладкими перьями, свет от лампы перекрывается громоздким телом. Тяжёлым таким, как бетонная плита. Как он мог позволить себе кому-то оказаться сверху? Как Калеб посмел допустить такое? Войд бы не простил такое. Но Калеб не движется, лежит, пока по лицу скатывается капля пота, а глаза плохо фокусируются из-за головокружения. Всё произошло слишком быстро, слишком резко. Надо встать, надо подняться. Почему тепло от кожи Джодаха не жарит так противно, как лучи солнца? Почему запах его волос и кожи под носом не противен? Кто такой Джодах для Калеба на самом деле? Он не успевает в своей голове ответить даже на первый вопрос, как шею пронзает боль. Калеб дёргает уголком губ, открывает чуть рот, глубоко, покуда не заболят лёгкие вдыхает. Зубы Джодаха всегда острые, как в старых глупых фильмах про вампиров. Ровные, длинные, их так и хочется выбить, изучить пристально, потрогать. Калеб глаза почти закатывает, пока по шее расползается жгучая боль, перерастая во что-то приятное. Губы беса окрашиваются сладкой кровью, когда он победно тянет улыбку, облизываясь. Тонкая струйка крови от сильного укуса потекла вниз, но он ловит её языком и ведёт дальше, до самого уха, чтобы тихо прошептать: – Прекрасный вкус, господин Главный Секретарь...