Подснежники

      Грудь саднило. Перед глазами размывалось всё. И беспросветные кроны деревьев, и снежинки, медленно падающие с неба, и собственная шапка, свисающая с дерева. Рёбра зажало в тиски. Дышать трудно. А такой густой, непривычный для морозов января воздух сводил с ума. Глаза против воли норовили закрыться. Так и встречаются со смертью?..       Но начиналось всё не так, отнюдь. Началось всё… с подснежников.       Шурх-шурх. Шурх-шурх.       Под ногами снег не хрустел, а рассыпался по сторонам от каждого шага. Но всё равно создавалось ощущение, что в нём можно запросто утонуть. Ступишь в этот белый и холодный капкан — и дело с концом. Возможно, вызвано это самое ощущение напрочь промокшими ботинками. Кто знает.       А может, кто-то и знает.       Небо затянуто серыми облаками. Хотя из-за отсутствия за ними солнца можно ошибочно подумать, что это тучи. Январь никогда не славился продолжительностью светового дня. Потому и шесть вечера казались одиннадцатью. Именно «казались», ибо хоть одного из двух оборванцев, гулявших прямо сейчас по лесу, зазвали бы домой.       — Пятифанов, подснежники в марте растут, их в январе нет, — в сотый, а может, и тысячный раз твердил голос, дрожащий на морозе. Принадлежал он девчонке.       И Роме, что шёл спереди, порядком осточертело слушать одно и то же. «Не бывает подснежников!», «Сугробы слишком большие!» и так далее… Этих возгласов было слишком много. В районе груди зарождался такой гнев, какой готов был обратить зубы в крепкие клыки и разорвать источник «несуществующих подснежников» в клочья. Но Рома держался. Позавидовать бы его выдержке.       Шурх-шурх.       — Да я тебе говорю, видел их! Мы с Бяшей тут ходили недавно и видели! На полянке недалеко отсюда!       — О да, а ещё десять тетрисов в снегу валялись. Не бывает подснежников в январе!       Рома резко остановился, заставив свою спутницу врезаться в крепкую спину. Девчонка от неожиданности повалилась назад, прямо в снег.       Хоп!       Белый и холодный капкан не захлопнулся. Повезло.       — Безухова, ты умолкнешь или как? Говорю, блять, видел! — Рома протянул руку.       Безухова делано обиделась: вздёрнула подбородок, красным от мороза носом повела, ещё и языком цокнула. Холод поймал в свои колючие сети, пробрал до самых костей, но вставать она не спешила, ибо…       — Для тебя Евгения Дмитриевна! — демонстративно отвернулась от протянутой ладони.       — Да хоть Лилия Павловна! Всю дорогу мозги ебёшь и ебёшь. Чего пошла тогда, если «подснежников нет»? — Рома рывком поднял её за рукав так, что ярко-розовая шапка на глаза упала. А потом развернулся, чтобы продолжить путь по заснеженному лесу. — Петрова уже заебала, решила и меня для коллекции?       Женя поправила шапку и закатила глаза, принялась отряхиваться. Честно, пошла она ради того, чтобы прогулять последний урок. И ведь никак не ожидала, что поиски несуществующих подснежников займут полтора часа! А одной из леса возвращаться — похоронить себя. В тайге кого только ни встретишь. А собственная шкура-то дорога ещё как. Тут вон хотя бы Ромка, хулиган… Защитить наверняка сможет… Да и Женя, чего скрывать, сама не знала, правда ли подснежники только в марте цветут — хотела посмотреть. Про их отсутствие в январе когда-то сказал отец, вот Женя и подхватила. Родители же врать не будут, правильно?       — А ты без меня пропадёшь! — всё-таки сорвалось с уст. — Ножик отобрали — твои проблемы!       Рома проигнорировал эту фразу. Терпел ведь, чтобы не разорвать Безухову прямо на этой поляне. А с любимой бабочкой и впрямь пришлось попрощаться. Бяшка заболел, а это значило, что стоять на шухере во время разборок с младшеклассниками пришлось Бабурину. Вымахал, как боров, а толку! Как только Лилия Павловна прошла — сразу смылся в страхе, пока Ромка угрожающе нож крутил. Потом уже перед его носом тем же ножом в кабинете директора крутили. Насмехались, мол, юный уголовник рос-рос и доигрался.       И как же не вовремя. Рома ведь хотел собрать красивый букет, а не веник. А вот у Безуховой свой ножичек был, дескать, для грибов. Хотя какие грибы в январе? Подснежников «нет», а шляпки на ножках будут?       — Вообще-то есть зимние грибы! Опята и вёшенки! Мне папа говорил, — в своей бахвально-нахальной манере продолжала Женя, ступая в протоптанные Ромой следы.       Шурх-шурх. Шурх-шурх.       — Они максимум в декабре растут, — раздражённо ответил Рома. — Думаешь, я в грибах не разбираюсь?       — А..!       Ш-ш-ш. Женя своё восклицание проглотила. Глупый спор был прерван тихим, но отчётливо слышимым шелестом. Оба взгляда метнулись к ближайшему кусту.       Шевелился.       В темени хоть глаз выколи — не поймёшь, из-за чего именно.       Вот и Женино сердце решило ускориться. Сама она в страхе прыгнула прям к Ромке под руку. А тот, скривив губы, покосился на испуганное лицо: оно настолько вмиг побледнело, что со снегом сливалось. Даже в темноте это видно.       — К-кто там?.. — Женя заговорила едва выше шёпота, неотрывно глядя на куст.       Вынудив её отпустить руку, Рома в два шага оказался близ заснеженных костлявых ветвей. Бесстрашный же он. У Жени аж живот от испуга скрутило. А ноги в снег вросли. Только клуб пара, вырвавшийся из уст, мог с точностью и без слов сказать о том, что дыхание не перехватило совсем. Ибо Жене казалось именно так.       Рывком Рома встряхнул куст, и оттуда выпрыгнула взволнованная лисичка. Женя инстинктивно шагнула назад и вскрикнула. Тело пробрал ток, отдавшись пульсацией в висках. Бросив беглый взгляд на ребят, лиса стремглав побежала в самую чащу. Её рыжая шубка то тонула в снегу, то солнцем поднималась, возвышаясь над ним. Женя вся задрожала. От холода? Возможно. От страха? Вполне вероятно. А Рома… лишь хмыкнул.       — Батяня-то ругать не будет, что вечером не пойми с кем по лесам шляешься? — с сарказмом спросил Ромка, отряхивая руки от снега. — Тебя вон обычная лиса шугнула как.       — А-а… — Женя ещё не до конца отошла от внезапного появления рыжей плутовки, — а я ему скажу, что ты с последнего урока сбежал, а меня за тобой отправили. То-то же! — и сложила руки на груди. Уже, скорее, чтобы себя и утешить, и от холода спрятать.       Рома закатил глаза и ещё раз осмотрел шелестевший куст. Ветки-то неплохие, но, зараза, крепкие. Для рогатки сойдут, их бы просушить только. Ну, или для начала отрезать.       — Дай нож, — Рома обернулся к замёрзшей Жене и вытянул руку.       — Может, тебе ещё дать ключи от квартиры, где деньги лежат? — съязвила Безухова дрожащим голосом.       Повисла пауза. За этот непродолжительный миг только незваная сова ухнула и с ветки слетела, обронив с неё снег. Рома, нахмурив брови, проводил птицу взглядом, а после обратил его к Жене.       — Это чё было?       — Не знаю, у меня папа всегда так говорит, — Женя пожала плечами.       — Да я не об этом! Рано для сов ещё.       И Рома сказал это так уверенно, с таким серьёзным лицом, что Жене стало дурно. Вот уж про распорядок дня птиц и отец ничего не говорил, и сама Женя ничегошеньки не знала.       Подул ветер. Несильный, но морозный. Будто подгонял либо уйти с этой опушки, либо упасть, дать капкану захлопнуться и остаться здесь. Ножик Женя всё же отдала. Пусть лучше Рома обороняется от чего бы то ни было. У него в этом плане опыта гораздо больше.       Когда веточки были срезаны, Женя натянула шапку чуть ли не на глаза, чтобы хоть как-то спастись от мороза. Не получалось. Ромка, подбросив и ловко поймав ножик, с негласного разрешения сунул его в карман и огляделся. Вот уж натоптали они, а подснежников и правда не видать. Но такого же быть не может! Рома собственными глазами их видел, был бы Бяшка рядом, подтвердил бы. Оставшимися зубами поклялся бы, что видел!       — Я больше с тобой никуда не пойду. Папа меня и десятью пледами не отогреет!       — Тебя никто и не звал с собой, — огрызнулся в свою очередь Ромка и отвернулся, отсекая дальнейшие восклицания.       Сколько бы времени сейчас ни было, костлявые ветки в кромешной темени нагоняли свой ужас. Вкупе с поднявшимся ветром… Не та атмосфера, в которой хотелось бы находиться. Женя вся затряслась, чувствуя, как холод проникал в каждую клеточку тела, полностью игнорируя какие-либо преграды в виде одежды. Каждый последующий шаг за Ромой буквально готов был стать последним. Что-то тащило вниз. Говорило: «Ляг, отдохни…» и утопало в сугробах вместе с ботинками. И вдруг…       Же… ня…       Же-е-еня-я-я… Же-е-еня-я-я…       Ветер подхватывал крик, что доносился среди веток и терялся снегу. Но до ушей долетало всё равно.       — Папа?       Женя резко обернулась со страхом и непониманием на лице. Остановился и Рома, пытаясь уловить, куда смотрела его спутница.       — Ты чё?       Же-е-еня-я-я… Же-е-еня-я-я…       — Ты не слышал? — Женя уже было двинулась на родной голос, но её плечо тут же перехватила ладонь.       — Ты куда? Что слышал? — сведя брови к переносице, спросил Рома.       Же-е-еня-я-я… Же-е-еня-я-я…       — Тебе уши отморозило совсем?! — вырвавшись из хватки, прикрикнула Женя. — Меня папа зовёт! Ищи дальше свои подснежники, а мы с ним в «акульку» играть будем!       Рома задумчиво прикусил нижнюю губу. Никаких зовов он правда не слышал. А Женя, поправив свою шапку, принялась идти обратно по протоптанной дорожке.       — Тебе точно не послышалось? — Роме всё не давало покоя вечное Женино упрямство. Потому он снова её остановил, пытаясь разглядеть среди мрачных костлявых веток хоть что-то человечное.       — Я своего папу из тысячи узнаю, — а Женя начинала потихоньку закипать.       Же… ня…       Же-е-еня-я-я… Же-е-еня-я-я…       — Давай я тебя хоть провожу? — Рома даже сам не понял, почему предложил нечто подобное. — По лесу шастать одной — хуйня затея.       Цокот языком. Тело задрожало ещё сильнее.       — Чтобы папа ещё меня в твоей компании увидел?! Ни за что! Пока! — и Женя больше не слушала ничего, что мог сказать Рома ей в ответ.       — Постой! А нож? — Ромка пытался перекричать завывания ветра.       — Завтра отдашь, — бросила Женя напоследок и всё же скрылась в костлявой чаще.       Достаточно прогулок! Сейчас можно будет отогреться в машине, а потом залезть под все три пледа — не десять их было всё-таки, — и забыть навсегда про все эти подснежники. Только завтра вот обязательно рассказать всем, какой Пятифанов дурак.       Же-е-еня-я-я… Же-е-еня-я-я…       Голос становился отчётливее. Женя пыталась смотреть себе под ноги и одновременно с этим оглядываться по сторонам. Папа наверняка узнает её по яркой шапке. А вот самой узнать его в темноте… тяжеловато.       — Папа? Папа, я здесь! — кричала Женю в пустоту.       А пустота отвечала:       «Же-е-еня-я-я…»       — Папа, я тут! — голос дрожал на морозе.       Теперь и пустота перестала отвечать. Женя вышла на какую-то опушку и нахмурилась. Снежинки кружились в воздухе, препятствуя обзору. Где папа? Неужели он до сих пор не заметил шапочку?..       — Папа?..       — Женя, я здесь, — послышалось над самым ухом.       Женя резко обернулась, но никого не было. Тревога забилась где-то в груди. За спиной — голые деревья. Спереди — одинокая опушка. Женя стала судорожно оглядываться, как животное, забитое в клетку. Папы не было видно. Да и от Ромы она достаточно далеко ушла, по ощущениям.       — Папа?.. — Женя попятилась от ветвей, что сейчас больше были похожи на уродливые руки, норовящие схватить за шиворот до треска и утащить за собой в темноту.       И шагала Женя, шагала, пока случайно не наступила на что-то твёрдое. Треск. Рефлекторно она дёрнулась и сразу посмотрела под ноги. В снегу утопало пластиковое нечто. Взгляд зацепился за то же самое, но уцелевшее, валявшееся чуть дальше. Женя раскрыла глаза. Дрожь охватила тело. Пять, шесть, семь… девять тетрисов, если не считать сломанный.       Слёзы подступили к глазам. Застлали их. В горле набатом стал биться собственный пульс. Мозг истошно кричал: «Уходи», а сердце… а сердце сходило с ума, прыгало по всей грудной клетке. Ведь дорожка из тетрисов вела к подснежникам. Женя моргнула. Те не исчезали. Моргнула ещё раз. Всё без изменений. Зажмурилась так, что перед глазами замелькали цветастые пятна. И всё равно. Тетрисы. И подснежники.       Прежде чем Женя успела хоть осознать происходящее, в кустах снова что-то зашевелилось. И так громко, как точно не должно было. Мозг дал команду бежать. Ноги понесли в чащу. А кожу морозило от ветра, что острыми когтями впивался в мокрые щёки.       Шурх-шурх-шурх.       Играть с судьбой в догонялки опасно: никогда не знаешь, в каком тупике окажешься, скрываясь от неизбежного. В прятки — ещё хуже, ведь вóды нет. Один ты. Единственный игрок на заснеженной поляне, мечущийся, как крыса в лабиринте. Без возможности покинуть эту игру.       Насквозь промокшие ботинки тонули. Кто-то хватал за ноги. Бежал следом. Ветки цепляли куртку, рвали. Задевали кожу. А Женя неслась. Силы стремительно покидали тело. И…       Хоп!       Капкан захлопнулся!       Ветка зацепилась за шапку, сняла её с головы. Женя хотела обернуться, но тут же рухнула на бок. Снег сразу же обдал своим извечным морозом. То, что отсиживалось под ним, вылетело. Схватило. Тело перестало слушаться. Над самым ухом раздался чей-то рык. Женя зажмурилась, давясь собственными слезами. Кричать не могла, но сорвала бы голос до немоты. Чёрт дёрнул идти искать эти подснежники. Чёрт дёрнул уйти от Ромы. Чёрт. Чёрт. Чёрт.       — Уйди, уйди, уйди… — захлёбывалась Женя.       Горячее дыхание неизвестного хищника контрастом сжигало продрогшую плоть. Женя уже даже не понимала, слёзы текли от боли или страха. Всё вместе. И открыть глаза не могла. Всё тело сковало.       — Папа, пожалуйста…       С тихим шорохом около головы приземлилось что-то. Женя опасливо приоткрыла глаза. Букет. Подснежников.       — Это она говорила, что не существует подснежников в январе! Она! Она! — заверещал чей-то совершенно незнакомый голос под звуки флейты.       Женя подняла взгляд. Небо тревожно замерцало. Словно кто-то попросил облака и ветки разойтись, чтобы показать огромную луну. Не бывает такого… Тело крупно дрожало. А нечто…       Набросилось. Разорвало когтями куртку. Женя завизжала и вытаращила глаза. Нечто, похожее на животное. Собственный крик застрял в ушах. Сводил с ума. А боль, получившая начало в животе, стремительно расползалась по всему телу. Клыки ворошили внутренности со своеобразным звуком. Звуком смерти и высохшей напускной уверенности. Отовсюду доносились улюлюканья. А сердце буквально разрывалось на части. Женя орала, срывая голос, даже не пыталась сопротивляться. Не могла. Ножа не было. Папы не было. Сил не было. Только проклятые подснежники, непонятное животное и необъятная боль.       — Она! Она, хозяин! Она говорила! — повторял тот незнакомый голос. Вой флейты сводил с ума.       Грудь саднило. Перед глазами размывалось всё. И беспросветные кроны деревьев, и снежинки, медленно падающие с неба, и собственная шапка, свисающая с дерева. Рёбра зажало в тиски. Дышать трудно. А такой густой, непривычный для морозов января воздух сводил с ума. Глаза против воли норовили закрыться. Кровь хлестала на сугробы. Пахло железом. К горлу подступила тошнота. Тени сгустились, накрыли с головой. Утащили. И…       Всё. Крики стихли. Флейта — тоже. Облака стянулись. Живот больше никто не ворошил. Женя не ощущала своего тела. Над головой висела ярко-розовая шапка. Всё размывалось перед глазами. Не было чувств. Не было эмоций. Не было холодно…       — Женя! Женя, ты где?! — кричал кто-то из чащи.       И этот голос мерк. Утихал. Женя не могла ответить. Мир словно сузился до пятна собственной шапки, что медленно проваливалась во тьму. Это конец.