Уравнение

Когда Воропаев впервые замечает Пушкареву, он… Он на самом деле не замечает ее вовсе, поскольку нечто врезается в него на световой скорости, выбивая из груди весь воздух, а затем и почву из-под ног. Когда Воропаев впервые замечает Пушкареву, она лежит поверх него, до хруста сжимая лацканы его пиджака, смотрит округлившимися от страха глазами, чуть двоящимися из-за съехавших набок безвкусных круглых очков. Она не пытается встать, но шепчет извинения так самозабвенно, продолжая глядеть на него не моргая, будто бы за одну такую нелепую случайность он разорвет ее на цветастые бабушкины тряпки. Не то чтобы идея эта была далека от мыслей, роившихся в этот момент в его голове, но, стоило признать, еще ни одна женщина так нагло с ним не знакомилась. Она продолжала ерзать на нем, подтягивая себя куда-то выше, пока не столкнулась с ним нос к носу, чудно при этом покраснев. Совершенно несимпатично, плешиво покрываясь пятнами. Он, в своей привычной манере, намекнул ей на то, что пора бы и честь знать, и девчонка, икнув от испуга, попыталась с него скатиться. Однако руки его продолжали крепко обвивать ее талию, поэтому так просто развязаться не представлялось возможным. Подошедшая Кира привела его в чувства, и Александр Воропаев, отцепив от себя нелепое, тянущее к земле и себя, и окружающих обстоятельство, развернулся на каблуках и пулей залетел в высотку. В этот день он узнал, что из себя представляет Екатерина Валерьевна Пушкарева, и, бог ты мой, как он заблуждался! *** Когда Воропаев обнаруживает себя в старой советской прихожей, он, признаться, совершенно не понимает, что тут делает. Пушкарева смотрит на него недоверчиво, сверкает опасно своими большими глазами из-под очков, крепко к груди прижимая этот чертов отчет, — из-за которого весь сыр-бор и который Саша увидел мельком, — но молча показывает ему, где находится ванная комната. Воропаев не собирался знакомиться с родителями ждановской секретарши, но вот он сидит за небольшим кухонным столом и, активно орудуя ложкой, ест борщ, заботливо предложенный Еленой Александровной, и слушает армейские байки от подвыпившего Валерия Сергеевича. Воропаев чувствует себя не в своей тарелке. Глядя на Пушкареву, кажется, что знакомиться с родителями может либо друг, либо сразу жених, а Саша ни то и ни другое. Под венец он это недоразумение точно тащить не станет, да и Екатерина скорее экономическим вестником его пришибет. Они даже коллегами друг другу приходятся весьма условно. Но день как-то незаметно перетекает в вечер, а кружка с чаем сменяется на рюмку с домашней наливкой, и вот уже ехать домой на собственной машине он не может, а Елена Александровна, вручая ему свежее постельное, тоже, кажется, пережиток советского времени — белое с голубыми полосами по краям, — указывает на диван в гостиной. Захмелевший Воропаев совершенно не думает о том, что может вызвать водителя или на худой конец такси. Порядком подуспокоившаяся Пушкарева больше не смотрит на него волком, скорее с любопытством и каким-то весельем выглядывая из-за двери своей комнаты — тоже белой, с потрескавшейся краской и плакатом Джона Леннона. Он бы, может, и разразился своими любимыми язвительными замечаниями, но делать это при старших Пушкаревых почему-то оказалось решительно невозможно — попросту стыдно. Хотя стыд у него давно стоит в одном ряду с аппендиксом. Жаль, что в отличие от второго вырезать его нельзя, нет-нет да напомнит о себе. Покидает квартиру он еще затемно, часов в пять утра. Но старшие Пушкаревы уже не спали, встретив его на кухне горячим завтраком, расспросами о том, как их Катенька справляется, — а при дочери, видимо, спросить побоялись, хотя, учитывая, какие взгляды вчера Катенька дарила окружающим, оно и неудивительно, — и как к ней относится ее непосредственное начальство, ценит ли. Воропаев на секунду замирает с недонесенным до рта куском пирога, совершенно забыв о том, что представили его как рядового сотрудника самого непримечательного отдела, а не одним из акционеров. Прощаясь, он жмёт руку Валерию Сергеевичу, галантно раскланивается с Еленой Александровной, с неохотой соглашаясь прийти как-нибудь еще. Когда за ним закрывают дверь, Воропаев мысленно себе обещает, что больше ни на шаг не подойдет к Пушкаревой. *** Но он подходит. И еще раз, и еще… Потому что Пушкарева — это настоящее бедствие, ниспосланное ему богами или конкурентами за его мерзкий характер и деловую хватку, вне всяких сомнений. Когда Воропаев становится случайным свидетелем нервного срыва Екатерины Валерьевны, он, совершенно растерянный, долго стоит, прислонившись лбом к двери, и слушает, не зная, куда себя деть. Войти кажется ему неуместным, а уйти — неправильным. Они находятся на той стадии отношений, когда лезть в чужую душу еще пока не разрешают, но и безразличным быть уже никак нельзя. С чувством выругавшись, он дергает ручку двери и влетает в каморку, чуть ли не за шкирку вытягивая сопливую, раскрасневшуюся и перепуганную Пушкарёву из кабинета, который больше напоминает собачью будку. В конце концов Воропаев умел быть благодарным. А Екатерина Валерьевна была более чем сносной в те редкие моменты, когда не пыталась защищать своего обожаемого шефа. *** Дурацкая девичья влюбленность, точно не первая, но явно еще не привычная, — последнее, с чем ему хотелось бы иметь дело. Пушкарева послушно ревет в благосклонно выделенный ей Воропаевым платок. Что-то тараторит, проглатывая слова чуть ли не полностью, так что не разберешь, это она по Жданову сейчас убивается или, наоборот, желает ему поскорее провалиться под землю вместе со своей (и Сашиной, кстати, тоже!) компанией. — Вы знаете, — слышит Саша сквозь всхлипы, — а я вас всегда считала самым настоящим… — она не договаривает, видимо, вспомнив, что он ей не друг и не фея-крестная, но Воропаев заинтригован началом, а потому требует закончить. — …мудаком. Воропаев от удивления присвистывает. Для Пушкаревой весьма… — Недурно. Хотя говорите так, будто бы сейчас ваше мнение обо мне изменилось в лучшую сторону. Екатерина Валерьевна издает какой-то невнятный звук, и только спустя несколько секунд до него доходит, что она смеется. Опухшая от слез, с прижатым к носу платком, но больше не разбитая, а парадоксально счастливая. Растрепанная и нелепая. Воропаев почему-то засматривается. — Не совсем. Но больше вы не держите первенство в моем списке обидчиков. — И тут наш герой преуспел, — Саша сокрушенно качает головой. — Но, может быть, у меня есть шанс снова подняться на вершину? — Лучше не стоит. И улыбается ему так широко, что он непроизвольно эту улыбку зеркалит. **** — Лучше не стоит. Говорит она ему, когда Саша, весь уже измучившись, — надоевший себе сам и даже терпеливой, всегда понимающей Кристине, — тянется за поцелуем. Он замирает в миллиметре от Катиных губ, готовый не зарычать, но взвыть от ебучей несправедливости этого конченного мира в его отношении. Вместо этого он вздыхает, побежденный, и утыкается лбом в стену аккурат над ее макушкой. — Почему нет? Ответ засветился на ее мобильнике телефонным номером Жданова. *** Когда Александр Воропаев встречает Екатерину Валерьевну снова, спустя долгий и тяжелый месяц, то проходит мимо, столкнувшись с ней в коридоре, — не узнает, о чем впоследствии жалеет. Потому что ну вот он-то точно должен был узнать. Екатерина Валерьевна изменилась до неузнаваемости, оперилась и окрепла — не без помощи Юлианны, конечно, — в то время как сам Александр Юрьевич, однажды сев в лужу, едва ли смог оправиться от удара, нанесенного его самолюбию. Неудавшееся президентство тут совершенно ни при чем. Жданов бросает на Пушкареву чересчур пылкие взгляды через весь стол на собрании, и Саше хочется задушить его прямо здесь и сейчас при свидетелях и включенных камерах с дальнейшим разбирательством. Он перехватывает напряжение на ее лице, чтобы тут же засунуть все свои хотелки куда подальше. Пускай. У него и в министерстве дел по горло. В этом любовном треугольнике Кира-Катя-Андрей места для Александра Юрьевича Воропаева нет. *** Ему с трудом удается выбить себе выходной на день презентации новой коллекции. Большую часть времени перед показом и еще немного после он находит себя за тем, что жмёт руки, целует руки, даёт даже свои собственные Амуре погадать, — о чём жалеет тут же, потому что Буйо смотрит на него с той самой жалостью, с которой обычно смотрят на калек, — и совершенно не думает, вообще не думает об исполняющей обязанности президента компании, которая стоит рядом с дуэтом Жданов-Малиновский, заразительно им улыбаясь. За пару минут до того, как журналисты закружили ее в водовороте сверкающих камер и однотипных интервью, он успевает покружить ее в коротком прощальном танце. *** За новостями он, конечно, не следил, но… У Екатерины Валерьевны Пушкаревой развод и сын-второклассник, который обожает футбол, динозавров и мечтает отправиться исследовать Венеру, как герои Стругацких. Он, как и все мальчишки его возраста, очень непоседливый, пока еще старательный, потому что школа в эти годы воспринимается как увлекательный новый опыт, а не лесоповал на Колыме. Экзаменами никто еще не пугал, и в тетрадях только-только стали появляться первые серьезные оценки. У Александра Юрьевича Воропаева ни одного штампа в паспорте, масштабная переработка до отказа забитого встречами расписания, потому что нужно успеть к семи попасть на кубок школы по футболу, иначе потом дядь Саше никакими подарками не откупиться, — даже если они будут круче, чем те, что родители дарят Вовке из параллели, — а еще сильные проблемы с принятием новых переменных в своей жизни. С недавних пор в рабочем кабинете на столе, рядом с фоторамкой, стоит кривобокий и немного опухший мордой — в силу возрастных возможностей мастера — полосатый глиняный кот. Неделю назад был торжественно преподнесен и представлен тигром, ныне же гордо именуемый Барсиком. Забытая однажды у него дома детская энциклопедия до сих пор ярким пятном выбивается из ряда скучных взрослых книжек на полке в шкафу, а блестящие наклейки рептилий-переростков по всей квартире едва ли когда-нибудь получится отодрать. Да и не хочется, если честно. На матч Саша в итоге опаздывает, приходит к самому концу, успевая увидеть, как мальчишка успешно пробивает пенальти. — Он заметил, — шепчет Катя ему на ухо, когда он, весь в мыле, словно сам последний час гонял мяч по полю, опускается рядом с ней на лавку. Она нежно отводит взмокшую челку с его глаз, а затем чмокает в щеку, тут же пальцем принимаясь стирать однозначно ей идущего — но не ему — цвета помаду. — Ну еще бы он не заметил, — Саша закатывает глаза и, перехватив Катину руку, целует тыльную сторону ладони. — Я успел заехать в магазин, — он указывает на туго чем-то набитый пакет под лавкой, — думаешь, это послужит смягчающим обстоятельством для вынесения приговора? — Ты слишком его балуешь. — Фыркает Катя, легонько толкая его в плечо. — Брось, ну какого ребенка можно избаловать книжками? Твой просто очень… — Катя скептически выгибает бровь, и Саша поднимает руки в капитулирующем жесте. — …в тебя. — Засчитано. А теперь готовься. — Она кивает на несущуюся в их сторону через лавочные ряды черную растрёпанную макушку в зелёной форме. И Саша готовится. И к детскому обиженному выговору, и к радостным объятиям, и к тому, что сейчас они поедут в пиццерию праздновать победу, и к тому, что Катя наконец-то скажет ему долгожданное «да».