Не хочу забывать тебя

Её страх был всепоглощающим. Казалось, что воздух в комнате стал густым, будто пропитанным ядом, от которого невозможно укрыться. Липкая пелена тревоги сковывала движения, каждое из которых давалось с невероятным трудом. Инспектор сидел напротив, его фигура казалась монолитной, непробиваемой. Любое его движение, даже самое незначительное, звучало громче грохота грома в её голове. Едва заметный наклон головы, чуть приподнятая бровь — всё это било по её нервам, как молот по раскаленному металлу. Она чувствовала себя загнанной в угол. Её сердце колотилось так быстро, что гул крови в ушах заглушал все звуки. Казалось, если она попробует вдохнуть глубже, грудь разорвёт боль. Его глаза — холодные, как лёд, и такие же острые — проникали сквозь неё, будто видели её насквозь, читали каждую мысль, каждый страх. В этом взгляде не было ни капли жалости, только бесстрастный, механический анализ. Она не могла выдержать этого, но и отвернуться не могла. Её пальцы сжались в кулаки. Руки дрожали, ногти впивались в ладони, оставляя болезненные отметины, но это было единственное, что хоть как-то возвращало ей ощущение реальности. "Соберись", — уговаривала она себя мысленно, но голос в голове звучал слишком тихо, словно его заглушала безысходность, заполнившая всё вокруг. Тишина между её ответами и вопросами инспектора становилась пыткой. Его молчание сдавливало горло сильнее, чем любые обвинения. Она хотела закричать, сбежать, сделать хоть что-нибудь, чтобы избавиться от этой невыносимой, давящей атмосферы. Но не могла. Ноги казались приросшими к полу, словно его ледяной взгляд держал её прикованной. Когда инспектор наконец заговорил, его голос — глубокий, ровный, лишённый эмоций — разорвал её мысли. Она моргнула, осознав, что задерживала дыхание.

***

Допрос закончился. Она надеялась, что это — конец её мучениям, что теперь её отпустят. Но когда инспектор откинулся на спинку кресла, легко улыбнулся и позвал подчинённого, надежда начала рушиться. В его улыбке было что-то угрожающее, что-то, от чего кровь стыла в жилах. Полицейский отдал честь и жестом указал следовать за ним. Она поднялась со стула, ноги дрожали, но она подчинилась, потому что другого выхода не было. Их шаги эхом разносились по пустому коридору. Каждый звук отдавался в её голове, словно удары часового механизма, отсчитывающего последние секунды перед неизбежной катастрофой. Они остановились перед дверью. Полицейский открыл её, и она шагнула внутрь. Комната была пуста, кроме одного устройства посреди неё. Она узнала эту машину сразу. Её сердце на миг остановилось.

Машина для стирания

В горле пересохло. Словно по чьей-то команде, перед глазами вспыхнули образы, которые она боялась потерять больше всего. "Нет, нет, только не это!" — хотелось закричать, но слова застряли в горле. Она смотрела на устройство, словно оно было её палачом. Страх сменился отчаянием. "Я не хочу забывать!" — в её голове крутились слова, за которые она готова была цепляться, как за последнюю надежду. Она не могла забыть его — человека, который однажды перевернул её мир. Она ясно видела перед собой его лицо. Чёрные глаза, которые, несмотря на холодный взгляд, могли зажигать в ней тепло. Волосы, кудрявые и беспорядочные, казалось, не должны были ему подходить, но именно они делали его таким... настоящим. И те голубые очки, которые он носил почти всегда. Она видела его глаза без них лишь однажды, и этот момент врезался в её память навсегда. Она вспомнила их первую встречу. Тогда её волосы были рыжими, а она сама — никому не известным сантехником, который неожиданно получил шанс проявить себя на публике. Её пригласили поучаствовать в культурной программе, и она, собрав всю смелость, начала писать стихи о великой империи. Она раздавала приглашения на свой первый поэтический вечер, боясь, что никто не придёт. Но он пришёл. Он был первым, кто взял её приглашение, посмотрел на неё и сказал: "Буду рад послушать". Его слова тогда показались ей обыденными, но этот взгляд... Он был добрым. Он казался единственным, кто по-настоящему верил в неё. На том вечере её стихи звучали, как песня — каждое слово было вымучено бессонными ночами, написано с болью и любовью. Он стоял в первом ряду. Она видела его глаза. Тогда она поняла, что влюбилась. И теперь она должна была забыть всё это? Его лицо, его голос, его редкую, едва уловимую улыбку? "Нет..." — она прошептала, чувствуя, как горло сжимается от слёз. Её вели к машине, а она пыталась вырваться, но это было бесполезно. "Я не хочу забывать!" — хотелось кричать, но крик рвался только внутри. Шаг за шагом, её подводили к устройству. Её воспоминания, её чувства — всё, что делало её собой, должно было исчезнуть. Но он — он останется. В её памяти или без неё. И эта мысль, пусть на мгновение, приносила горькое, но утешение. Её страх был всепоглощающим, но теперь он уступал место холодной, пронизывающей пустоте. Каждое воспоминание, связанное с ним, всплывало в голове болезненно яркими картинами, словно её сознание цеплялось за последнее, что оставалось ей дорогим.

Дейв

Его имя звучало в её мыслях, как молитва и проклятие одновременно. Короткое, редкое, красивое. Она повторяла его про себя снова и снова, словно надеялась, что если скажет достаточно раз, это защитит её от того, что должно случиться. И всё же это имя стало символом её краха. Она вспомнила момент, когда секретарь империи узнал о её связи с ним. Как же легко тот манипулировал ею! Всё началось с простых условий: «Если хочешь провести следующий концерт, лучше следовать моим условиям». А концерты? Они стали инструментом давления. Она согласилась. Слишком долго колебалась, но в итоге предала не только его, но и самое себя. Когда она дала согласие на шпионство, полагая, что сможет оправдать себя, она уничтожила всё, что связывало её с ним. Но тогда она ещё верила, что делает это ради чего-то большего. Ради того, чтобы однажды сказать ему правду. И вот, когда эта правда была раскрыта, он посмотрел на неё, будто она ничего не значила. Его голос, ровный, холодный, отозвался в её душе гулкой пустотой: — Ты мне не нравилась ещё когда я не знал что ты шпионка – теперь тем более. — Эти слова сломали её больше, чем любые обвинения или крики. Она осознала, что всё это время жила иллюзией. Он никогда не любил её. Никогда не был по-настоящему рядом. Все их «свидания» — её жалкие попытки создать связь, которой никогда не было. Он приходил, но всегда оставался отчуждённым, как будто находился там из-за вежливости или скуки. Она пыталась искать знаки: его редкую улыбку, мгновения, когда он чуть задерживал на ней взгляд. Но сейчас это казалось смехотворным. Всё это было ложью. Он никогда не говорил, что любит её, но не говорил и обратного. В этом равнодушии крылась самая мучительная истина. Его не интересовала она. Интересовали её стихи. Эти бессонные ночи, когда она отдавала себя целиком строкам о великой Аллотерре, когда каждое слово вытекало из её души, как кровь из раны, — вот что было нужно. Империя ценила её труд, но не её саму. Для них она была просто инструментом. Слёзы покатились по её щекам, но она даже не пыталась их вытереть. Всё, за что она боролась, всё, что она хранила в себе, должно было исчезнуть. Машина для стирания памяти поглотит её чувства, воспоминания, даже саму её личность. Но, возможно, это к лучшему? Разве ей нужна память о том, что он всегда был холоден? Разве стоит помнить, как она сдалась под давлением, как предала свои принципы? Свет машинного экрана заполнил пространство. Она села в кресло, не сопротивляясь, — внутри не осталось ни сил, ни желания бороться. Когда ремни сомкнулись на её руках, она закрыла глаза. Её последняя мысль была о том, как Дейв читал её стихи. Он сидел на одном из её первых концертов, в первом ряду. Тогда он выглядел заинтересованным. Он слушал её. Или она просто хотела так думать? Раздался звук активации устройства. Свет заполнил её сознание, стирая страх, боль, любовь, даже саму её сущность. Когда всё закончилось, её глаза открылись. Она больше не помнила его имени. Кто он и что он такое.