Держи это в секрете, персик

      Когда Укун отходит прочь от их импровизированного лагеря, то просто хочет хотя бы пару минут провести в одиночестве. Путешествие такой большой группой – нечто, от чего он успел отвыкнуть за все эти столетия. Монах, демон-свин, дракон, песчаный демон и… МК. Сунь Укуну с самого начала не было среди них места.       Укун уходит, и преемник куксится грустной рожицей, Пигси хмыкает недовольно, а Мэй и Тэнг о чем-то шепчутся между собой. Лишь Сэнди, этот громадный синий демон, помахал ему на прощание ладонью.       – Не уходи далеко.       Ему стоило послушаться совета.       Когда в чаще из темноты лесных деревьев появляется он, то по спине Укуна на опережение пробегают неприятные мурашки.       – Ты поджидал момента?       – Может быть, – оскаливается фиолетовая фигура. – А может быть Вы слишком много о себе думаете, Ваше Величество.       Укун в секунду замахивается ногой через поворот корпуса, но черному примату не составило труда увернуться и припечатать атаковавшего к ближайшему дереву. Король был слаб. До тошноты, до ненависти к себе, но Укун понимал, что не мог сейчас ничем ответить, кроме лихой улыбки и рывков из захвата противника. Таких жалких, смешных.       – Отпусти.       – Извини, я сейчас выполняю чужие приказы, не твои, – темный сгусток магии утешающе трется о щеку.       – Ты ведь знаешь, что остальные где-то рядом.       – И что? Будешь звать их на помощь?       Макак прекрасно знает, что не будет.       И все же золотые глаза все так же смотрели с вызовом. Даже будучи прижатым к дереву за руки над головой, заблокированным от побега телом мастера теневой магии ночью, когда любое темное пятно было тому подкреплением, Укун все еще не сдавался. Этот его нрав извечного победителя... Макак стискивает челюсти, чувствуя, как перекатываются от натуги желваки. Хотелось сбить эту напускную уверенность, сломать театральную маску Мудреца, что всегда была на его лице, увидеть другое выражение, о котором не знал никто. Мокрое, жалкое, униженное. Он ведь мог быть и таким, его Великолепный Король Обезьян.       Михоу выдыхает, чтобы сосредоточиться. Он пришел ради этого. Решившись, со вздохом ладонь скользит по бокам и спине короля медленно, почти лениво, будто воину все равно. Но Укун дергается, и Макак прекрасно знает почему.       – Что… ты делаешь?       – Не притворяйся, что ничего не понял, – улыбается с клыками и тянется ближе, так, что шепчет на ухо, прощекотав рыжую шерсть. – Мы делали это раньше и далеко не один раз.       О, они делали это, но они делали это не так. Из них двоих, горячих и голодных до другого тела, более жадным всегда оказывался Укун. Он хотел больше, хотел быть первым, лучшим, главным, чтобы ради него готовы были на все, даже отдать себя. А Макак был прекрасен, когда так бесстыдно отдавал себя ему – в румянце даже на ушах, низких флейтовых стонах, черном хвосте кольцом, гибкой спине и… Подкинутый желанием своего короля, потревоженным стоном признаваясь в похоти, что тот разжигал в нем. Светящиеся фиолетовым глаза сквозь взъерошенную темную шерсть…       Ох, Укун сейчас слишком взволнуется от этих воспоминаний. Он дергается вновь, но и эту попытку жестко останавливает чужая рука. Рыжий хвост рассерженно бьет по стволу дерева.       Теперь касались его, так нежно, как не должны были. Макак, сверкнув до дрожи серьезными темными глазами, снова наклонился к шее, все еще удерживая своего противника за руки, прижимая к дереву. Вторая ладонь проскользнула по боку вновь, сбивая одежду складками, ведя когтями сквозь шерсть полосы до звездных искр, рассыпающихся мурашками по спине. Укун вздыхает чересчур очевидно. Его слишком давно не касались так.       Но он будет молчать. Из стыда или гордости, но не позволит ему услышать желания, что раскалывали разум пополам. Держись, сожми зубы под дрожащими губами, пока Макак ведет своим горячим и влажным языком по шее словно лезвием, что рано или поздно вскроет его и все это. Скользит уже двумя руками под пояс, ведет до тазовых костей, хватая за талию и притягивая ближе к себе. Укун хочет согнуться, спрятаться от этих волн наслаждения, что бежали по телу за движениями воина, но теневая магия холодила руки, удерживая их высоко над головой. Мучительно…       – Если собрался делать – делай быстрее, – хмурится Укун, – не надо всего этого.       – Да, тебя никогда не волновали прелюдии, – шепчет между короткими поцелуями по горлу, – ты всегда так жестко меня брал… но я сделаю это лучше.       Укуну всегда нравилась страсть, яркая и пожирающая в мгновение, как пламя на ветру, а нежность и чувственность… его мучили. Особенно когда ему вот-вот почти что давали то, чего он хочет, но вдруг снова забирали, заставляя изводиться и звереть от нужды.       Этого-то Макак и хотел – видеть его страдания.       Укун почти скулит, но глотает стон, ощущая, как шершавый язык ловит его скачущий кадык и целует мягко, дразняще. Они действительно делают это – спускают пар, используя друг друга тут, недалеко от разбитого геройской командой лагеря. Два заклятых врага, связанных крепче любых самых лучших друзей. В движениях нежность, но такая ядовитая, насмешливая, в глазах – ненависть, настолько фальшивая, что даже смешно. Они оба такие жалкие.       Рука Макака, как всегда ловкая, неприметно ведет по бедру, приподнимает под коленом вверх и стягивает с ноги штанину так виртуозно, что Укун понимает положение дел, только когда его непокрытых шерстью мест касается ночной ветер.       – Подержи ее так, – улыбается Люэр, освобождая одну из рук Короля.       – Ты издеваешься?       – Или я воспользуюсь теневыми копиями, – отвечает черный уже в шею, принимаясь за свое любимое дело – кусать и вылизывать.       Да пропади все пропадом. Укун кривится от злости в ночную темноту, зная, что это означает и повлечет за собой, но заменяет руку Макака своей, дав доступ ко всему, чего тот хотел. Мастеру теней это очень понравилось, судя по тому, как развязно он улыбнулся, пока облизывал свои пальцы.       Эти его пальцы… ощущение внутри чего-то, что там быть не должно, заставило зажмуриться. У Макака всегда были изящные длинные пальцы с аккуратными темными когтями, которыми он мог сделать так много, чего не могли грубые руки Укуна. Наверное, он мог бы даже заниматься музыкой, если бы хотел…       В цепком взгляде Макака снизу вверх недвусмысленно угадывается желание. Застывшее выражение лица, вздымающиеся от тяжелых вздохов плечи, блестящая серебром в свете ночи броня, как бы подчеркивающая по сравнению с легкой походной одеждой Укуна разницу их сил в данный момент. Его красота была губительна, завораживающа. Порой Люэр был неуловимо прекрасен, словно отблеск на воде, порой же, как сейчас, мужественен и силен, подчеркнутый своей строгой красотой. Укун думает, что лучше бы Люэр развернул его лицом в дерево и взял сзади, чтобы не мучаться, смотря глаза в глаза. Кем они сейчас должны быть друг другу? Что Укун должен чувствовать к нему кроме возбуждения?       – Что, – кряхтит Укун, – что ты там ищешь?       – Хм? – ухмыляется Люэр. – А ты что обычно ищешь?       В это же мгновение спину Короля внезапно пробивает странным импульсом и гнет дугой. Он выдает испуганный полустон, который тут же затыкает, захлопывая рот. Нет. Нельзя, чтобы он услышал!       – Да, именно, – мурлычет темный. – Здесь.       Он гладит мягко, а затем вновь давит, но сильнее. Сунь мычит сквозь сжатые губы, жмурясь крепче, пытаясь сбежать от происходящего между ними. Но Макак ласкает умело и нежно, не позволяя отвлекаться.       – Приятно, мой король?       – Заткнись! – шипит Укун.       – Тебе это нравится, – бархатисто смеется Макак и вытаскивает пальцы, чтобы приобнять за талию.       И внезапно оба замолкают, прекращают свою и так жалко выглядящую перебранку. Чего изначально хотел Макак? Почему Укун не позвал подмогу сразу, пока все не зашло так далеко? Теперь они оба смотрели друг другу в глаза, ожидая, к чему приведет этот внезапный страстный порыв, которому они поддались тут, на отшибе всего происходящего. Будто это последняя возможность откусить кусок побольше. Остаться наедине еще хотя бы раз. В темноте и тишине, они были скрыты от всего остального мира хотя бы сейчас, и были так похожи на парочку обреченных влюбленных, что сбежали от своих обязанностей и ролей.       Укун закусывает губу, не разрывая зрительного контакта. Его гибкий хвост скользит вдоль черного, пока руки воина покидают поясницу и ведут по бедрам. И все как-то слишком быстро, между делом, смято и неуклюже. Макак поднимает его мягким рывком, заставляя обнять торс ногами, чтобы не упасть. Молчание губительно, ведь Укун не останавливает, а значит разрешает, хочет сам. Макак ловит его взгляд, и они уже не могут оторваться друг от друга, ведь первый примат, что отведет глаза, – проиграл, уступал лидерство. А Укун никогда, не уступит.       Поэтому, когда горячий член Мака проезжает между бедер, с готовностью упираясь во вход, и когда он медленно проникает внутрь, они смотрят друг другу в глаза. В ночных звуках тропического леса еле различимо шуршит ткань, и звучит стон, поделенный на два. И Макак видит в глазах Укуна все – боль, еле скрываемый в порывистых вдохах стыд, а после и волнение с присущим ему азартом пред тем, что сейчас будет.       – Сделай глубокий вдох, – наклоняясь прямо в уши, с придыханием, потому что тоже трудно.       Укун кивнул бы, если бы не боялся даже дернуться от напряжения, пронзившего все его атакованное тело. Тяжело, но не больно. Член Михоу насилу побеждал сопротивление тела Укуна, которое уже и не хотело-то сопротивляться. Все его нутро горело и молило о разрядке, что была так близко, и уже вот-вот до нее можно было бы дотянуться, только позволь ему сделать то, что нужно. Дай ему сделать то, чего вы оба хотите.       Люэр качает бедрами, толкая Суня на кору дерева, царапая тому спину, заставляя зажмурившись прошипеть от боли. Еще раз, уже кусая по и так испробованной им коже на шее, добавляя еще незажившим следам новые.       «Держись», – шепчет Люэр и развеивает тени, удерживающие Укуна за руки.       Тот роняет их на плечи и хватается за багровый плащ инстинктивно, чтобы не свалиться.       – Ах, ах! – подкидывает Укуна интенсивными толчками до удивленных стонов. – Да лад-но!       Он узкий, горячий и такой тугой, но звуки – мед, что катится прямо в уши. Макак кидает на него взгляд исподлобья, пока вбивается членом в это дрожащее тело, обхватывающее его за талию ногами, и не видит перед собой Бога, способного перерубать горы. В руках его огненно-рыжий партнер с выражением такого беззащитного удовольствия на лице, что хочется укусить больнее, опрокинуть на холодную землю и вдалбливаться в него до тех пор, пока он не станет податливей самой ласкучей кошки. Сейчас с ним он не был этой духовной частью своего образа – наставником, Мудрецом, Непобедимым Буддой, одним из пантеона, защитником Поднебесной. В его руках Укун придавался всему, что не подобает существу вознесшемуся. Все эти сладостные муки тела, касания и вылизывания такие родные, звериные. И похоть, которую он избегал столь долго, была ему так к лицу.       Укун стонет сладко, закатывая глаза, сползая вниз, снова хватаясь за металл нагрудника и прижимаясь ближе, льнет к тому, кто перемешивает все тянущие ощущения там, внизу живота. Такой податливый и соблазнительный, прекрасный в своей нижней роли, теряющийся в наслаждении, к которому не привык.       – Люэр! – зовет он так, что гудит в висках от возбуждения.       Макак… наслаждался тоже, но он хотел другого. Яростно и так приятно скользя по его нутру, он хотел почувствовать Укуна и внутри себя сейчас. Ах, он такой жадный, но… Чувствуя, как Сунь извивается на нем, и видя это пошлое выражение на его лице, Макак желал его наслаждение себе.       – Укун, – честнее, чем того хотел.       И тот понимает. В затуманенных страстью глазах мелькает искра – та самая, какая бывает, когда Укун нависал над ним. Темношерстый падает головой тому в плечо, с проклятым мурчанием потираясь носом по шее, не прерывая темп толчков, но наращивая его.       – Черт! – стонет Укун на какой-то своей грани и прижимает за плечи еще ближе. – Мак, ты…       Сходя с ума одновременно в желании всего и сразу, оба просто трутся друг о друга в последних отчаянных движениях выражая все – страсть, способную лишить рассудка, жажду обладать и принадлежать, не смотря на обстоятельства. Дыхание на губах. Они бы растворились в одно целое, но цепкие лапы судьбы держали слишком крепко, чтобы даже двинуться вперед еще бы немного и поцеловать друг друга. А так хотелось просто коснуться губами и забыть обо всем хоть на мгновение, дышать вместе, одним воздухом, одним чувством, которое туманит голову и сжимает грудь.       В голове лишь это непозволительное желание, под закрытыми веками – отпечатавшееся в памяти лицо Мака, полное невысказанного желания. Ладонь ведет вверх и теряется пальцами в мягкой темной шерсти, сжимая до вырвавшегося стона. Укун взаимно падает в плечо своего война, что держал его так крепко и надежно, и чувствует обволакивающий запах брожженых ягод. Или ему кажется это помутившимся опьяненным рассудком, находящимся на самой грани.       Макак гудит ему в плечо, царапая по спине когтями.       – Я так хочу забрать тебя отсюда.       Он произносит это, вжимая его в бедное дерево окончательно, входя так глубоко, что не остается места, не остается ни дыхания, ни мыслей. Ничего, и все одновременно. И сжатое тесными объятиями тело Суня трясет от яркой теплой волны. Нет… так быстро?       Укун успевает понять, что кончает себе на живот с низким хнычущим стоном, пачкая одежду, так ни разу и не дотронувшись до своего члена. Сжимая его дрожащее от оргазма тело, Макак делает это вслед за ним. Стонет не менее сладко, даже протяжнее, чем сам король, стискивая их переплетенные хвосты. Он тут же целует по щеке, шее, опуская Укуна на ноги плавно, только убедившись, что он снова может стоять сам.       А Укун видит все сквозь бледную пелену. Расслабленный и опустошенный разум чувствуется так приятно, лучше любого эффекта от медитации. Наверное, ему это было нужно. Ноги приземляются как будто на перину, Люэр что-то говорит, но Укун не разберет, лишь ощущает, что его, кажется, одевают. Чужие руки скользят по телу, поправляя штаны и пояс, заправляя выдернутые наружу края рубашки. Мягкие губы на виске. Михоу снова говорит что-то нежное, и Суню кажется, что ему было бы очень важно разобрать что именно.       – Король Обезьян! – зовут вдали, прорывая белый шум.       – Держи это в секрете, персик, – отдается вслед эхом в ушах и дрожью по слабой спине.       Будто он станет болтать о таком.       Макак исчезает с темной фиолетовой вспышкой, покинувший своим присутствием тени. Укун облегченно вздыхает и сжимает сбитую одежду на груди, в попытке вернуть себе дыхание. Тело холодит ночной воздух, но места, где он сжимал и кусал все еще теплятся отголосками прикосновений.       Что это вообще было?       Король обезьян с шумным выдохом откидывается назад, стукаясь головой о дерево, расслабляя руку, ведя ей по животу вниз. Чувства постепенно возвращаются обратно – яснеет взгляд, вновь становятся различимы звуки, щиплет шею от клыкастых укусов. Ладонь доходит до его белого пояса.       Он все еще чувствует его внутри.