От заката до рассвета

      — Не останешься на ночь?       Голос тихо надламывается и отдаёт робкой хрипотцой на гласных. Тон фонит сокровенной интимностью, оттого Мегуми не сомневается, какие у этого вопроса корни. Она, закинув рюкзак на плечо и отдёрнув край джинсовой юбки, вопросительно глядит на Юджи. Умело делает вид, что не понимает вопроса, хотя просекла всё с первой секунды.       — Ну, я имею в виду, мы можем ещё порубиться, — тянет Юджи и чешет коротко выстреженный затылок, неловко улыбается и прикрывает сонные глаза.       Его самого жёстко рубит, того и гляди заснёт через пару секунд. Мегуми не дура, сразу это сечёт. Ему не всралась приставка, как и не всрались все эти игры. Он просто хочет урвать дополнительное время возможностей, где можно невзначай коснуться её острого плеча своим. Мазнуть пальцами по ладони, передавая джойстик. Придвинуться ближе, чтоб незаметно втянуть запах её волос, утром вымытых шампунем, а затем — аромат тела, отдраенного пенистой мочалкой с гелем для душа.       Мегуми не дура, всё это тоже сечёт. То, что Юджи сохнет по ней, как яичница на раскалённом летним солнцем асфальте, она знает с того самого момента, как он впервые позвал её к себе три года назад. И все эти три года она прекрасно косила под дуру, не понимающую никаких намёков. Она не слышала, не знала и не понимала. Принимала его отношение, как должное, и закрывала глаза на эти мальчишеские намёки-потуги.       Делает это до сих пор, потому что всегда удобнее притворятся дурой и не брать на себя никакой ответственности за чужие чувства. Она хоть и холодная, но разбивать Юджи сердце отчего-то не хочет. Хоть и делала это с бывшими сотню раз. Возможно, потому, что её бывшие — токсичные ублюдки, заслужившие плевок в лицо и пинок под зад.       Юджи такого не заслуживает.       Мегуми не хочется рушить и без того хрупкую дружбу. Не хочется чертить линию, потому что она прекрасно знает, как сильно фраза «прости, Юджи, но ты не в моём вкусе в отличие от денежных мешков с широкими плечами и, прости господи, твоего дяди» разобьёт ему сердце. Эта правда вышибет ему мозги похлеще пули из пистолета его дяди, как-то раз показанного ей вскользь. Она знает, где хранится пистолет, знает как его заряжать и знает, какие пули для него покупать, потому что у дяди Юджи однажды было приподнятое настроение и пока племянник отмывался в душе, тот всё Мегуми показал и рассказал. Но это она Юджи тоже не скажет.       У неё секретов больше, чем достижений в их играх за все три года. И хранит она их в самой глубине души, до куда не дотягивается ни совесть, ни почти что отчаянное доверие Юджи. Он верит ей так, как себе не верит. Доверяет ей каждую мелочь из своей жизни. Вываливает пылкие рассказы из детства ей на блюдечко и смотрит щенячьим взглядом с немой и одновременно громкой просьбой «только не делай мне больно, прошу».       Мегуми слышит эту просьбу в каждом его откровении, поэтому молчит, скрывает, прячет.       — Мне надо выгулять и покормить собак, — пожимает плечом, поправляя лямку рюкзака.       — О, — тихо выдыхает Юджи, поникая на глазах. — Точно…       — Встретимся в понедельник? — хмыкает Мегуми, молясь, чтобы Юджи не спросил, а почему не завтра или послезавтра, ведь выходные, можно же вместе время провести.       Но Юджи этого не спрашивает. То ли по взгляду всё понял, то ли просто решил не давить. В любом случае, Мегуми благодарна, что вместе предложений, на которые он точно получит отказ, он всего лишь говорит:       — До понедельника, — и мягко улыбается, скрывая в тёплой улыбке свою тоску.       Мегуми делает вид, что не замечает его привязанность, похожую на доверие побитой собаки, которая млеет от ласок хозяина. Не замечает, потому что не даст ему этого — не может. А если бы и могла — всё равно не дала бы, потому что ей самой нужен такой хозяин — чтобы по головке погладил, обнял, прижал и ещё раз погладил, но чуть пониже: например, между ног.       Но это она тоже не говорит, лишь подмигивает и выходит из комнаты. Юджи плетётся за ней и старается не смотреть, как она натягивает ботинки в прихожей; они маняще обтягивают её икры, а грубая, высокая подошва говорит о том, что нога раздавить яйца у неё не дрогнет. Мегуми надевает чёрную джинсовку и поворачивается, чтобы по привычке подарить объятия перед уходом, но вдруг замирает. В дверном проёме, подперев плечом косяк, за их молчаливым прощанием наблюдает одна из причин того, почему Мегуми держит Юджи подальше от своего шкафа со скелетами.       — Уже разбегаетесь, кролики? — басит Сукуна, не сдерживаясь в довольном смешке. — А я-то думал, что щенок щас прибежит ко мне за постельным бельём. Время-то позднее.       Юджи, не скрывая явного раздражения, смотрит на часы в телефоне и поджимает губы, когда в глаза ярким отблеском впиваются полдвенадцатого ночи.       — Может, всё-таки останешься?       — Собаки, — напоминает Мегуми. — Хотя бы покормить надо.       — Так уж и быть, — Сукуна тяжёлой поступью в два счёта сокращает дистанцию, кладёт увесистую ладонь на макушку племянника и с особым наслаждением под явное недовольство взъерошивает волосы. — Подброшу твою принцессу до дома.       — Вы уверены, Сукуна-сан? — неловко тянет Мегуми. — Я могу и сама.       — Со мной безопаснее.       Мегуми с этим фактом не спорит. В словах двухметрового мужика, способного одной рукой щеглов штабелями положить, не сомневаешься. Юджи тоже не противится — потому что тоже не сомневается. И ещё потому что наивен. Эта мысль быстро проскальзывает в голове Мегуми, но она успевает передать её Сукуне. Бегло мажет по нему глазами. Они оба едва заметно дёргают уголками губ, встретившись взглядами.       Сукуна не парится с внешним видом. Он в спортивках и облепляющей его охуенный торс белой майке. Накидывает джемпер, надевает ботинки, берёт ключи от байка и два шлема.       — Только не гони, — напутствует Юджи.       Сукуна ничего не отвечает, лишь хмыкает выходит из квартиры. Мегуми всё же дарит Юджи крепкие объятия, в которое так старательно пытается вложить сожаления от невзаимности. Она правда пытается сожалеть, но что-то как-то не выходит. Иногда ей кажется, что её горе папа, съебавшийся в закат, когда ей было десять, забрал с собой не только любовь дочери, но и весь стыд. Он оставил после себя лишь зияющую дыру в груди и кучу проблем.       И теперь Мегуми от заката до рассвета гонится за желанием заполнить в себе чёрную пустоту. И в этой погоне у неё нет ни сожалений, ни угрызений совести. Такая вот ирония.

***

      Они идут к байку молча, шаркая по асфальту грубой подошвой ботинок. Шаг Сукуны большой, широкий; крепкие руки спрятаны в длинные карманы. Мегуми исподлобья, как воришка, глядит на широкую спину, гипнотизирует джемпер, словно пытается растворить одежду и увидеть литые мышцы, перекатывающиеся под смуглой кожей.       Сукуна красив, как чёрт, и телом хорош, как Атлант. Только на плечах у него вместо увесистого неба — ответственность за племянника. Мегуми знает о Сукуне со слов Юджи. Он попал к нему в четырнадцать, когда его отец и мать погибли в жуткой аварии, а виной тому была ёбаная ссора. Что-то не поделили в машине, стали драться, въехали на огромной скорости прямо в бензиновую колонку. Тела обгорели так, что остались только зубы. Они были вместо праха в урне. Юджи говорил, что запах горелой плоти стоит у него в носу каждый раз, когда он вспоминает об этом.       Юджи видел своего дядю всего лишь два раза в жизни. Первый раз — в куцых воспоминаниях, когда он ещё под стол пешком ходил. Второй раз — на похоронах. Тяжёлая ладонь легла на его мальчишеское плечо, а басистый голос вдолбил в мозг «пойдём, пацан». От Сукуны ласки не дождаться было. Он говорил коротко и по факту, рубил правду с плеча, сопли не вытирал и на родительских собраниях в школе редко присутствовал. Юджи до сих пор удивляется, как он смог под его надзором вырасти хорошим парнем, а не каким-то гопником.       Хотя Мегуми не могла назвать Сукуну гопником или бандитом. Несмотря на то, что внешне он был похож на грозного лидера банды, а по характеру напоминал Цербера, Сукуна всё же оставался на той стороне адекватного берега, где родственники заботятся друг о друге. Мегуми не стала говорить это Юджи, но за три года беглого знакомства с Сукуной, она видела, как тот пытался заботиться.       Он Юджи под крыло взял в двадцать восемь, толком не зная, как воспитывать пубертатного подростка. И всё равно в те дни, когда они вваливались в квартиру после пяти пар в универе, на столе стояла еда, соки и газировки. И даже плойка, на которой Мегуми и Юджи рубились порой двадцать четыре на семь, была куплена специально для него.       Мегуми росла с сестрой, о них заботилась мать Цумики, бросившая отца Мегуми. Горе папаша исчез из её поля, поэтому Мегуми не знает, что такое мужчина в доме. Ей многое пришлось тащить самой, разделяя проблемы с сестрой, но всё усложнилось, когда сестра заболела без шанса на выздоровление, а мать её, с горя запив, скончалась от цирроза печени. Цумики долго не продержалась, последовала за ней, как по немому приказу. Такая вот драма в двух актах.       Мегуми не хочет вспоминать те дни, когда её накрыло от отчаяния кокаиновой лавиной, которую она снюхивала со всего подряд — со стола, с ножа, с рук, с члена. Она сходила с ума и при этом иронично продолжала жить. С отцом она никогда не связывалась, да и никогда не хотела.       Только чернота жгла и бурлила в желудке, как кислота. И даже когда её трахали, сгибая пополам, в глазах стояли стекло и пустота.       — Надень, — Сукуна выдёргивает её из воспоминаний, протягивает шлем и мажет флегматичным взглядом.       Мегуми слушается: надевает, ждёт, когда тот заведёт свой чёрный, блестящий даже в ночи, харлей. Она садится первая, не дожидаясь приглашения — осторожно перекидывает ногу и плавно опускается, ягодицами чувствуя холодную обивку. Юбка до неприличия задирается, но во взгляде Мегуми, скрытом под стеклом шлема, не видно ни капли неловкости. Она косится на Сукуну, который замедляется, на мгновение подцепив взглядом кружево её белья.       Она не встречала ни одного мужчину, внимание которого не привлекла бы её пизда. Кроме Юджи. Он— отдельный экземпляр, не тронутый пошлостью. Он хочет не её пизду, а душу, сердце и доверие. Всё то, что та ему дать не может и не особо-то и хочет. Просто Мегуми не по таким парням — не по хорошим одногодкам, не по доброжелательным, не по внимательным, чутким и уважительным.       Она по…       — Шорты под юбку надевай, а то трусами светишь на весь район.       Она по неотёсанным правдорубам, которые не думают, а сразу говорят.       — Сама решу.       — Решалку не сломай, — добротно хмыкает, небрежно опускаясь на харлей. Он проседает под его весом, заставляя Мегуми резко схватиться за чужую, крепкую талию.       Да, она не по хорошим парням-одногодкам. Она по взрослым мужикам, которым уже за тридцатник и у которых язык, как лезвие, а взгляд, как рентген. И от этого сердце начинает биться сильнее. Мегуми прижимается грудью к широкой спине, ведомая желанием дать Сукуне почувствовать этот жар.       — Держись крепче, если занесёт на повороте, — отсекает он. — Усекла?       Сквозь шлем голос едва слышен, но бас Сукуны она уверена, что услышит за тысячу километров.        — Не глухая, — фыркает.       Сукуна резко стартует; рёв мотора отдаёт вибрацией между ног, и та бежит по всему телу и скапливается в мозгу вязкой субстанцией. Мегуми проглатывает низкий стон в слабой надежде, что Сукуна его услышал.

***

      Сукуна гонит по пустой дороге, обрамлённой тёплым фонарным светом, с такой скоростью, будто за ними погоня уровня пять звёзд ГТА, в которую Юджи частенько рубится. Картина, смазанная защитным стеклом шлема, сливается в одно длинное пятно. Скорость ощущается на коже острыми иглами, больно впивающимися до самых костей. Адреналин впрыскивается в кровь, будоражит, загоняет сердце в бешеной скачке, бьёт набатом в уши и кружит голову.       Это похоже на приход, который Мегуми однажды словила, раскурив с Юджи косяк на двоих. Под долгие «а, может, не надо?» и «а, может, всё-таки не надо, а?» она уломала его попробовать разок. Мегуми хреновый манипулятор, это просто Юджи такой. Ему хватило одной лишь фразы «ну ради меня» и понеслась.       Мощно их тогда, конечно, шныряло. Организм Юджи не привык к наркоте, а Мегуми… А Мегуми, блядь, просто Мегуми.       Их полоскало по очереди в туалет, пока звёзды перед глазами взрывались в новые галактики. Она мало что тогда помнит, кроме жёсткой хватки, за которую её оттягал Сукуна, отправив обоих под ледяной душ.       Мегуми сильнее сжимает чужой джемпер в ладонях. Мысли тяжелеют, стоит воспоминаниям о Сукуне вспыхнуть в её голове.       Прямолинейный, с пробирающим хитрым прищуром и внешностью греческого бога, он заставлял Мегуми трепетать каждый раз, когда она приходила к Юджи и зависала в его комнате. Она старалась не смотреть на него, не цепляться жадным взглядом за майку, красиво обтягивающую его тело, за литые мышцы, наверняка выточенные жёсткими тренировками. Мегуми старалась не обмазывать глазами каждый сантиметр его странных, расползающихся татуировок.       Татуировки были даже на лице, и Мегуми не раз задавалась вопросом, а кем он работает. Что вообще сподвигло его набить всё тело. Бурная молодость? Жаркий спор? Работа?       Но она так и не спросила: ни Юджи, ни Сукуну. Мегуми старалась мало контактировать с ним, чтобы ненароком не выдать своё трепещущее девичье сердце, которое то яро колотилось в груди при виде него, то вовсе глохло. Дыхание перехватывало, а острые коленки подрагивали, краснея вкупе с пунцовыми щеками.       Она бы точно погорела на месте, узнай Юджи истинную причину, почему Мегуми не против провести несколько часов в его доме и такую же истинную причину, почему она не может остаться на ночь. Её дома ждут вовсе не голодные собаки, которые уже давно живут с психопатической соседкой Йорозу.       Мегуми дома ждёт жаркое родео с подушкой между ног, ладонью на собственной шее и бесконечными мыслями-мечтами о том, что вместо подушки могло бы быть лицо Сукуны, а вместо её ладони — его лапа. Нет, Юджи об этом никогда не узнает, иначе все встречи придётся прекратить. А Мегуми до одури, до трясучки, просто до опиздохуительной лихорадки хочется хотя бы на мгновение чувствовать жар смуглой кожи, тяжёлый взгляд и хитрую, порой звериную ухмылку.       Она тяжело сглатывает и крупно вздрагивает, когда Сукуна даёт по тормозам и харлей, громко рыкнув, замирает на месте. Вибрация утихает, а рёв мотора постепенно заглушается. Мегуми, почти утонувшая в своих мыслях, не сразу замечает знакомое очертание района и собственную дверь в дом.       — Ты здесь, кажется, живёшь, — чеканит Сукуна, снимая шлем. Мегуми делает то же самое и осторожно слезает с харлея. Ноги ватные от мыслей и от зудящего под кожей желания. — Тебя укачало, что ли?       Укачало, думает она, но не от поездки.       Мегуми переступает с ноги на ногу, вертит в руках шлем, цепляясь за него, как за мнимый спасательный круг. Думает, как бы так спросить, чтобы тот не скривил гримасу, тут же уехав. И чтобы не догадался, почему Мегуми ходит к Юджи домой в короткой юбке без страховки. Ведь не для того, чтобы Сукуна оценил её худые, бледные ножки, нет.       Только проблемный мужчина захочет девчонку младше на десятки лет, но Мегуми сама проблемная, сама пропащая, и связывается всегда с такими же пропащими. Юджи — редкое исключение, но причина вовсе не в нём.       Причина в его дяде, и Мегуми думает, как бы так сказать, чтобы эта «причина» не послала её далеко и надолго. Она очень надеется, что в голове у Сукуны тараканов больше, чем в её.       — Я вижу, что ты меня о чём-то спросить хочешь, — хмыкает он и хлопает по карманам, доставая пачку сигарет. — У тебя есть время, пока я курю.       — Тяжело было воспитывать Юджи? — сипло тянет она, мысленно проклиная себя за такой тупой вопрос.       Сукуна тянет густую бровь вверх, прикусывает фильтр сигареты, поджигает и затягивается. Широкая грудь раздувается и тут же сдувается, заставляя Мегуми сглотнуть.       — Нет, — пожимает плечами. — Родаки частенько мечтают о таких отпрысках, когда получают в подарок орущих щенков. А мой щенок покладистый.       «Мой щенок».       Мегуми слышит в глубокой хрипотце долю теплоты.       — Вы хороший дядя, — почти что шепчет она. — Защищаете его.       — Когда как, — тут же отсекает он, вновь затягиваясь. — Зубы у него заточены, так что в обиду он себя не даст, это я могу сказать точно.       Мегуми не может скрыть улыбки.       — Только…       — Только? — повторяет она, слыша нарастающий слой стали.       — Только он наивен до тошноты и влюбляется не в тех.       — В каких «не в тех»? — Мегуми чувствует, как сжимается желудок и как сердце, будто шарахнутое мощным импульсом, начинает безумно колотиться, подпрыгивая до глотки и там же застревая.       — В проблемных.       — Почему вы так считаете? — на выдохе, будто что до боли интимное говорит.       — Скажи мне, ты глупая? — Сукуна ошпаривает её резким взглядом, и та видит в янтарной радужке яркий отблеск нарастающего азарта. — Или, может, прикидываешься? — наклоняет голову набок и скалится. Мегуми с плохо скрываемым восхищением замечает его острые клыки, будто Господь Милостивый создал его не по своему подобию, а по подобию Зверя. — Ты думала, я не вижу твои манипуляции?       — Решили врубить заботливого дядю? — защищается. Чувствует, как её загоняют в ловушку, из которой живём не выбраться. Сукуна в её глазах раскрывается и грубым животным, выращенном среди хищников, и охотником, у которого вместо оружия — кулаки, зубы и слова. Он ими и дубасит, и грызёт, и нокаутирует.       — Давай-ка сейчас начистоту поговорим, малышка, — довольно басит он и, кинув выкуренную до фильтра сигарету на асфальт, придавливает её грубой подошвой. — Ты прикидываешься, что не видишь, как щенок пускает слюни на твою тощую задницу не потому, что наслаждаешься его влюблённостью в тебя, да же? У тебя другая цель.       — И что? Запретите ему общаться со мной? — снова защищается. Сукуна зрит в самый корень и бьёт в самую точку. Ни единого промаха. Читает её, как открытую книгу. Быть может, опыт, отмеренный годами, даровал ему возможность видеть таких соплячек насквозь. А, может, он с рождения был таким — способным читать людей и знать их истинные мотивы.       — У щенка мой характер, так что ему никто не указ.       — Значит, запретите мне общаться с ним? — Мегуми сжимает дрожащие кулаки и впервые чувствует липкий страх.       — Я тебе не батя, чтоб указывать, — тут же отмахивается Сукуна, скривив лицо.       — А жаль. Я бы хотела, чтобы у меня был такой отец, как вы, — она выдыхает горькую правду, поджимает сухие губы и отчего-то чувствует во рту горький привкус. В дрожащем голосе сквозит плохо скрываемая грусть. От неё веет девичьей пылкостью и острой нуждой, затоптанной напускным смирением.       Возможно, не сбеги её горе папаша в закат, всё могло быть по-другому. Без наркоты, без беспорядочной ебли, без желания подставлять пизду под отпетых мужиков и ходячих денежных мешков. И на Юджи она бы могла смотреть по-другому — не высасывая из себя крупицы интереса к его личности, не терзая его сердце, всеми силами скрывая абсолютное равнодушие. Всё могло бы быть по-другому, но Мегуми не успевает развить эту мысль. Она стирается в мозгу, как только она слышит:       — Тогда бы ты не смогла задать отцу свой главный вопрос.       — Главный вопрос? — от напряжения дрожат колени и тело покрывается липким холодным потом.       — Давай, малышка. Спроси меня то, о чём давно мечтаешь, — подначивает Сукуна, точно на иглу подсаживает. Потрошит её тело одним лишь взглядом, лишённым всего святого. Теперь Мегуми видит — он изначально ехал с целью поговорить: вывести её на чистую воду, снять эту ничтожную маску, раскусить её, разломать, снять мясо слой за слоем, чтобы добраться до сердца, взглянуть на него и узнать, есть ли там душа.       Какая жалость, что до Сукуны это уже сделал её горе папаша.       — Останетесь? — Мегуми едва шевелит губами. — Ненадолго…       — Останусь. Ненадолго, — но Сукуна её отлично слышит. И смотрит с неподдельным наслаждением, поддетым толстым слоем надменности. Никакой нежности, никакого понимания и сожаления. Мегуми знает цену этого согласия. — Но после этого чтоб я тебя больше у себя дома не видел. Усекла?       — Не глухая.       Под кожей чешется желание ударить. Разбить костяшки в кровь. Вцепиться зубами в кожу и залить рот, глотку и желудок горячей кровью. Плюнуть в лицо и громко рявкнуть, велев убираться к чертям. Просто чтобы потом мочь смотреть Юджи в глаза и не чувствовать желания провалиться под земную кору.       Но её горе папаша выбил джекпот, забрав с собой всё, что только можно. И детскую любовь, и совесть, и сожаления. Поэтому Мегуми не отказывается — берёт Сукуну за руку и ведёт за собой — в пучину безумия, где нет света.       — Как ты потом в универе смотреть щенку в глаза будешь? — шепот дьявола над ухом. Должно тянуть в груди от стыда и боли, но тянет между ног от желания.       «Сквозь них» мечется мысль где-то на подкорке покорёженного подсознания.

***

      Мегуми не из послушных девочек, нет. Она из бедовых — из тех, что бьют лбом в нос, сжатым кулаком под подбородок и ногой по яйцам. Из тех, кто с вертухшки вышибает внутренности вместе с содержимым. Из тех, кого в угол не загнать и под себя не прогнуть. Ну, если только не в постели.       В постели Мегуми прогибается знатно, об этом многие знают. В свои шестнадцать за дозу она вытворяла то, что даже самые помоечные порносайты заблокировали бы.       Мегуми из своенравных, но опускается на колени она лишь по одному приказу и рот послушно открывает по одному приказу и пизду готова подставить по приказу. Только гладь в ответ, ласкай, хвали.       Они вваливаются в маленький дом запыхавшиеся и возбуждённые до трясучки. Сукуна скидывает джемпер на пол, туда даже Мегуми кидает свою джинсовку и рюкзак. Смотрит бешеным взглядом, осторожно обхватывая дрожащими ладонями крупные бицепсы.       Жарко, просто до безумия жарко. Горячая кожа, горячее дыхание и обжигающий взгляд. Весь его вид — чистый огонь по венам. Самый лучший кайф, не нужно даже по вене пускать. Нужно просто поцеловать, что Мегуми и делает. Точнее, пытается. Тянется на мысках, прикрывая дрожащие веки, а затем вздрагивает, когда тяжёлая ладонь опускается ей на тонкое горло.       Сукуна смотрит оценивающе, словно ища в её глазах доли сомнения, но натыкается лишь на жадный блеск.       Он нужен ей сейчас целиком и без остатка.       — Ты на меня запала, потому что у тебя отца нет, — говорит с примесью насмешки; бьёт по больному месту, давит и смотрит на реакцию, точно за результатом эксперимента. — Ты понимаешь это?       — И что? — хрипит.       — Я знаю, что таким девкам нужны типа папики. И знаю, что глаз ты на меня положила не потому, что я так «славно» за Юджи ухаживаю.       — И что?       — И то, что такие девки, как ты, потом по уши влюбляются и доставляют кучу проблем.       — Боитесь, что влюблюсь? — нервно смеётся, прикусывая щёку.       — Не хочу лишней драмы, — Сукуна отпускает её и, игнорируя слабый кашель, проходит в глубь дома. Останавливается между маленькой кухней и неброской гостиной. Осматривается, прицениваясь к мебели. — Одна живёшь?       — Да.       — Ты не работаешь, насколько я знаю, — берёт в руку глянцевый журнал для взрослых, вертит, хмыкает, разглядывая прилизанное фото пышногрудой модели. — Кто счета оплачивает?       — Есть кому, — цедит Мегуми, дёргая уголком губ.       — Папик, значит. — Кривит губы в улыбке. — Трахаешься с ним?       — Вас это расстраивает? — наклоняет голову набок. — Хотите быть моим единственным?       — Быть единственным у проблемной девчонки, выращенной в безотцовщине — последнее, что мне интересно.       — Тогда могли бы выебать без сожалений, — парирует Мегуми, вскинув подбородок. Её в жизни и похуже называли. Она прошла боевое крещение «заправской шлюхой» и «безотказной давалкой», и «ебливой наркоманкой», поэтому слова Сукуны её не обижают.       Пока что.       Он словно что-то проверяет, пытается рассмотреть, проникнуть в самую глубь и разворошить сокровенное. Его ждёт огромное разочарование, ведь горе папаша сделал это гораздо-гораздо раньше.       — Мог бы, — пожимает плечами, не снимая улыбки. А затем манит её длинным указательным пальцем. — Но у меня есть другие планы.       Мегуми подходит ближе, точно её тянут за поводок, и смотрит в глубину янтарных глаз. Сукуна осторожно обхватывает её лицо ладонью, проводит большим пальцем по пухлым губам, заставляя чуть приоткрыть рот. Скользит по кромке зубов и смотрит в её глаза. Въедается в сетчатку глаза, чтобы проникнуть в мозг и засесть там червём.       — У тебя есть последний шанс передумать, — в хриплом шепоте слышно напряжение, обёрнутое в мрачное предостережение. Сукуна её предупреждает, а Мегуми едва держится, чтобы не выдать предательскую дрожь своего тела.       — Я не передумаю, — так же шепчет она, чувствуя, как начинает плыть комната. От Сукуны прёт мощная энергия — сложно стоять на ногах, сложно думать, говорить и даже дышать. Воздух раскаляется, как в печке. Мегуми, словно окружена ореолом бушующего пламени, и каждый вдох царапает пазухи и обжигает лёгкие.       — Уверена?       — Да.       Сукуна довольно хмыкает и, не снимая зловещей улыбки, наклоняется ближе.       — Тогда на колени.       Мегуми чувствует, как земля уходит из-под ног и, прежде чем потерять равновесие, послушно опускается, больно упираясь коленями в холодный пол.       Нет, она совсем не послушная, но опускается по первому же приказу. И смотрит с готовностью, и руки держит сложенными на коленях.       — Умница.       И, кажется, сходит с ума. Она не сразу распознала этот пунктик на похвалу. Её вштырило ещё тогда, когда папик похвалил её за три месяца без наркоты, проведённые в реабилитационном центре. Сердце затрепетало, больно закололо, в ушах шумно запульсировало. Мегуми думала, что это паническая атака, а это оказалось реакцией на чёртову похвалу, от которой ей теперь нехило так рвёт башню. Вот так оно бывает.       Вина лежит, конечно же, на горе папаше. Иначе Мегуми не текла бы в бельё от одной заезженной фразы, частенько проговариваемой в убогом порно. В повседневной жизни вида не подёт, но в постели ластится, как собачонка, и чуть ли не скулит от того, как сильно ей нравится быть признанной.       Сукуна отходит к покорёженному собаками креслу и вальяжно плюхается в него. Тот жалобно скрипит под его весом, проседает, царапает деревянными ножками грязный паркет, но полностью вмещает в себя его размеры. Мегуми тяжело сглатывает.       Сукуна похлопывает ладонью по колену и тут же цыкает, качнув головой, стоит Мегуми попытаться подняться с пола.       — Ползи, — выдыхает, прищурив хищный взгляд. — По-собачьи.       У Мегуми темнеет в глазах, свистит и стучит в груди так, что кажется, рёбра стираются в пыль. Вой в ушах гулкий, почти что рвёт барабанные перепонки — или это Мегуми штырит так, как никогда прежде.       Сукуна хлеще травки, раскуренной ею в пятнадцать в школьном туалете вместе с «подружками». Сукуна хлеще тонкой дорожки, снюханной ею с грязного ножа в шестнадцать. Сукуна хлеще хмурого, пущенного в гниющую вену. Хлеще всей той дури, которую Мегуми пробовала в дерьмовом подростковом юношестве, из которого её за волосы вытащил папик.       Сукуна вставляет сильнее кокса, сильнее всех её бывших недо-ёбарей. Сукуна вставляет сильнее блядского белого китайца, но какая ирония — он ведь даже ещё не вставил ей по-настоящему. И от этого у Мегуми просто рвёт все шаблоны.       Она послушно, как собака, ползёт и терпит тупую боль в красных коленях. Подползает к его ногам и смотрит, смотрит, смотрит. Широко распахнутыми глазами вгрызается в зрачок, словно пытается разглядеть в хищном блеске что-то человеческое, но натыкается лишь на животную натуру — грубую, неотёсанную, берущую сполна.       — Сосала когда-нибудь?       — Да, — облизывает пересохшие губы; рот тут же наполняется слюной.       — Папику своему?       — Да.       — Ему понравилось?       — Да.       — Куда он кончал?       Мегуми прикрывает глаза, смаргивая влагу и проглатывая стон.       — Куда он кончал? — Сукуна растягивает губы в широком оскале. — В рот? Или на лицо? Или в твою пизду? Или в задницу?       — В… — Мегуми трясёт головой, чувствуя, как похабность, сыплющееся из его грязного рта, липнет к ней и проникает под кожу. — Везде…       Сукуна довольно хмыкает, наслаждаясь горячей откровенностью. Она льётся из Мегуми вместе с потом и смазкой, смачивающей кружевное бельё. Она переминается с колена на колено, морщится и вздрагивает, когда Сукуна скидывает ей на пол подушку от кресла.       — Подложи под колени, — хрипит. — Твой папик разве не учил тебя этому?       — Я не сосала ему на полу, — зажато тянет, подкладывая мягкое под натёртую кожу.       — Значит, в этом я буду у тебя первым, — оскал заставляет на секунду замереть, как дуло ружья, направленное в упор. Мегуми сама дала себя загнать, сама согласилась, сама опустилась на колени и, как послушная собачонка, сама подползла, требуя ласки. И пришла в неописуемый восторг, чуть ли не писаясь от драйва, когда впервые вместо нежности получила грубость.       — Вы позволите? — загнанно спрашивает она, чувствуя, как жар облепляет пунцовые щёки. Дрожащими пальцами тянется к резинке спортивных штанов, подмечая крепкую эрекцию, натягивающую ткань.       — Соси так, как будто от этого зависит твоя жизнь, — напутствует Сукуна, и Мегуми на мгновение кажется, что если она ослушается — он схватит её за тонкое горло и сломает его одним движением.       Но вместо холодного страха, бьющего по всем инстинктам самосохранения, она чувствует лишь горячую похоть, пеклом разжигающуюся у неё в низу живота.       Ах, Бог, от которого она давно отреклась, свидетель — как же сильно она хочет ему отсосать. Трясущимися руками оттягивает край штанов, затем — резинку белья, с наслаждением наблюдая, как крепкий, толстый, увитый венами член выскальзывает и со шлепком прижимается к паху.       Мегуми знает: ни черта он не поместится в её рту, а если и поместится, то порвёт все щеки и глотку, но ей плевать. Плевать настолько, что она берёт горячий, налитый вспененной кровью член в ладонь, сжимает его и облепляет ртом пунцовую головку. Лижет её, как собака миску. Лижет по кругу — по часовой и обратно. Толкается кончиком языка в сочащуюся уретру и чувствует смазку. Раскатывает её по нёбу, перемешивает со своей слюной и громко сглатывает.       С жадным стоном прилипает к члену обратно. Заглатывает сильнее, втягивает щёки и смаргивает слёзы. Пропускает пунцовую головку вместе с толстым стволом в свою глотку и хрипит до жгучих слёз. Член слишком большой, от него болит и рот, и горло, и тошнит так, что та едва держится. Но сосёт — послушно, агрессивно, как будто от этого действительно зависит её простая, никому не нужная, кроме Юджи и папика жизнь.       Мегуми двигает головой, водит языком по толстому стволу, выпускает член с громким причмоком, давится слюнями, но тут же припадает к мошонке. С хлюпаньем втягивает её в рот и вдруг слышит тяжёлый вздох сверху.       Она поднимает осоловелый взгляд и закатывает глаза от непроглядной темноты в чужих зрачках. Трясётся от звериного оскала и тяжёлого дыхания. От того, как вздымается его крепкая, широкая грудь, от того, как язык скользит по острым губам. От того, как его чёрный взгляд заставляет её вернуться к члену и опять заглотить его, как голодная собака мясо.       Так Мегуми и делает — с безумством насаживается ртом на член, пропихивая его внутрь до хрипов в глотке, до закатывающихся глаз, до крови из носа и почти что рвущихся барабанных перепонок. Сосёт ему так, будто хочет оторвать его хер к херам и, кажется, Сукуна думает то же самое, оттого он запускает пятерню в её волосы, сжимает мягкие пряди меж пальцев и тянет назад. И смотрит, смотрит, смотрит.       Мегуми не знает, какую картину он видит, но догадывается — её красные, опухшие, слюнявые губы, подбородок, перемазанный его смазкой, красное, как после радиации, лицо и пьяный к ебеням взгляд. Весь её внешний вид напоминают отпетую…       — Блядь, — довольно тянет Сукуна, и Мегуми не может понять: он ругается или зовёт её.       Впрочем, это уже не важно. Сукуна встаёт так резко, что пугает до судорожного вздоха. Хватает её под руки и толкает на стол. Стягивает с себя майку и небрежно кидает её на кресло. Мегуми стонет от его дьявольской красоты, почти что плачет и громко вскрикивает, когда грубые руки разрывают её рубашку. Пуговицы клацают о пол, катятся в разные стороны. От фирменной рубашки, купленной её папиком, остаётся лишь название. Сукуна срывает ткань одним движением, тянет вверх бюстгальтер, оставляя её в одной юбке и промокшем насквозь белье.       Мегуми не успевает ничего сказать, лишь громко всхлипывает, когда Сукуна, насладившись видом её обнажённой груди, резко разворачивает её.       — Лицом в стол, детка, — шепчет он ей на ухо, и Мегуми слушается без пререканий.       Она опускается грудью на стол и вздрагивает от того, как шершавая, холодная поверхность кусает её нежную кожу и такие же нежные, стоящие соски.       Острый вкус неизведанного заставляет её тело дрожать, как после прихода. Мегуми закрывает глаза, кладёт руки по обе стороны от головы и поджимает губы.       — Скажи, — хрипло тянет Сукуна. Гладит грубыми, мозолистыми ладонями её подрагивающие бёдра, сжимает джинсовую юбку. — Как тебя трахал твой папик?       — Ч-что? — жалко выдыхает она. Жалко — потому что течёт уже сквозь бельё. У неё между ног — аварийная заявка. Хлещет так, что заткнуть можно лишь членом. Но Сукуна не спешит, нет. У него настрой не на жёстко и быстро. У него настрой на поиграть.       Размерам подобен тигру и играется точно так же — хищно, грубо, по-звериному. И улыбается по-звериному и смотрит по-звериному, и сам как будто недавно из пещеры вышел. И это разрывает Мегуми черепушку — аж волосы хочется драть на голове, пока Сукуна дерёт её сзади.       — Как он тебя трахал? Грубо или нежно? — басит он, прикусывая раскрасневшуюся мочку. — Быстро или медленно?       — Я-я…       — Он у тебя не первый.       — Нет… — утыкается взмокшим лбом в гладкую поверхность стола, на которой вот-вот появятся порезы от её ногтей.       — Значит, он не единственный, на чьём члене ты скакала.       — А я единственная, кого вы так к столу прижимаете? — мастерски парирует, возвращая шпильку. — Я ни за что не поверю, если вы скажите, что у вас было от силы три девушки.       — Какая проницательная, — Мегуми слышит в его голосе неподдельное довольство, словно Сукуна и правда рад, что та не повелась на его уловки, а кинула ответку.       — Наградите за это? — облизывает пересохшие губы.       Сукуна ничего не отвечает, зато находит своему рту долгожданное применение. Мегуми благодарит всех Богов, всех духов, весь космос и Вселенную за то, что тот по-хозяйски задирает юбку и разрывает кружевные трусики в одно мгновение.       — Они брендовые, — жалуется та.       — Поной папику.       Мегуми не успевает отреагировать на выпад, зато прекрасно, просто охуенно реагирует на длинный язык в своей щели. Сукуна не церемонится — ни в словах, ни в ласках. Работает языком так же, как и она, — как в последний раз. Всасывает её половые губы, толкается в мокрую дырку, терзает пульсирующий клитор, подводит к оргазму за ручку, как ребёнка домой, но не пускает внутрь — не даёт разрядиться. Не даёт выпустить всю накопившуюся энергию, весь стресс и весь ахуй от того, насколько безумно она хочет его.       — Я дам тебе знать, когда можешь кончить, — шепчет Сукуна, выпрямляясь. Мнёт её задницу в своих лапах, с наслаждением оттягивает, шлёпает до одури звонко и смачно. Наверняка останутся следы. Мегуми будет вертеться в зеркале, с одержимостью разглядывая отпечатки пальцев. Даже кремом мазать не будет и плевать, что у папика так-то возникнет пара вопросиков.       Но полноценно подумать об этом Мегуми не может. Все её мысли натягиваются на толстый член Сукуны и там же вертятся вместо неё.       — Сколько членов побывало в твоей щёлке? — спрашивает тот между делом, на неебейших похуях, будто у него у самого не стоит так, что стены прорубить можно. И плевать, что Мегуми почти что бредит, утыкаясь лицом в стол.       — Это не… — она ахает, впиваясь в деревянную поверхность, ломает отращённые ногти — специально для драки и для секса. Сукуна мнёт её ягодицы, как купленную собственность. — Не ваше… Дело.       — Я собираюсь вставить в тебя член толще, чем твоя кисть, так что это охуеть как моё дело, малышка.       — Боитесь подцепить что? — шипит она, растягивает рот в улыбке. Нутром чувствует, что на её пухлых губах не хватает крови от тяжелого кулака. Она бы поняла и не осудила бы. Такие, как Сукуна, берут силой и грубостью, так что пощёчина от него для неё такая же логичная и естественная вещь, как ломка после дозы.       Но Сукуна не бьёт. По лицу не бьёт, зато от души херачит ладонями по её заднице, заставляя ту вскрикивать раз за разом.       — Если бы ты была гнилой, вряд ли бы твой папик в тебя вставлял.       — Как проницательно, — выдыхает она сквозь слёзы. С его же настроем возвращает ему иголку под рёбра. Копирует его манеру, а на задворках черепушки мелькают вязкие остатки мыслей — она лишь подделка. С той же манерой, с тем же настроем или с тем же взглядом — повторить Сукуну она не сможет.       Он старше, опытнее, сильнее, и он, блядь, охуеннее. И вот это уже тяжелая артиллерия, здесь не поспоришь. Здесь только смиришься, примешь факт чужой охуенности, затмевающей твою собственную, растоптанную под его подошвой ботинок. Примешь всё с раздвинутыми ногами и готовой, сочащейся пиздой, которая, кстати, тоже всё примет.       — У меня было не так много…       — Пиздишь, — хохочет Сукуна, наклоняясь к её уху. — Я без взгляда на твоё лицо слышу, как ты пиздишь, — шлепок по заднице. — Давай, сколько у тебя было до папика? — шлепок. — Или вместе с папиком? Может, у вас тут оргия?       Он шлепает её по ягодицам, как одержимый. Мегуми кричит навзрыд и плачет в стол, царапает его ногтями и задыхается от соплей. Рыдает от бессилия и сдаётся под тяжестью пытки.       — Дохуя, — почти что воет она. — Просто дохуя, — повторяет ещё громче, как будто это поможет умалить пыл Сукуны. — Я была несчастной и проблемной в школе, меня несло…       Откровение полилось из неё фонтаном — тут честь отдала бы даже её мокрая щель. Мегуми щебетала почти что убитой канарейкой, как связалась с херовой компанией, когда Цумики, любимая сестра, впала в кому и умерла. Мегуми кипела в щеках и ревела, рассказывая, как давала за наркоту, лишь бы не помнить ни прошлого, ни настоящего. Не знать никакой боли, затыкать её порошком в ноздри, иглой в вену и членом в рот, чтоб тот застревал в глотке и купировал поток кислорода. Чтобы это кислородное голодание отнимало память и всё то дерьмо, в котором Мегуми нещадно варилась.       Она лепетала о папике. Перешла к нему после пылкой тирады о херовом школьном времени. Папик спас её, вытащил за волосы из этой кислоты, отправил на реабилитацию и заботился о ней, как о дочери.       — Но ебал-то он тебя не как дочь, — Сукуна перебивает её с абсолютным равнодушием. Факт рубит с плеча, пускает его в упор, как в пулю в лоб.       — Д-да… — хнычет.       — И ты давала ему за заботу по первой же просьбе, — не унимается тот, сминая горящие ягодицы.       — Д-да! — задыхается Мегуми, отчего-то приходя в восторг.       — А мне почему?       — М-м?       — Почему мне даёшь?       Она раскрывает мокрые глаза и задыхается резким вздохом. Вопрос встаёт поперёк горла, режет в лёгких нехваткой воздуха и пульсирует острой болью в желудке.       Почему? А действительно, почему? Потому что он большой и сильный? Потому что от него исходит такая мощная аура, что подгибаются колени и начинается водопад между ног? Потому что он настолько охуенный в своём величии, в своей прямолинейности, грубости и неотёсанности, что у Мегуми просто кинк на это. Или потому, что ей просто нужен кто-то грубый, резкий, сильный, берущий силой и не спрашивающий, как можно и как нужно?       Но она этого не говорит, нет. Вместо этого шепчет:       — Не знаю…       И получает убойный хэдшот в ответ:       — А я знаю, — Сукуна наклоняется к её уху, под скулёж кусает мочку до крови. — Шлюха ты, Фушигуро Мегуми.       Мегуми замирает, не в силах даже сделать вдох. Застывает, как испуганное светом животное. Её нечем возразить, нечем покрыть, потому что Сукуна кинул самый козырь и разыграл его так, что у той просто нет шансов уйти в защиту или кинуться в оправдания.       Правда разрезает её тонкое горло и кровь истинной льётся оттуда.       Но Мегуми бедовая, одержимая и возбуждённая; и кроет её хлеще, чем от марок, слизанных с убойной дозой кислоты. Она кидает ответку:       — У тебя стоит на шлюху, — и гордится ею, будто окончила универ с идеальным дипломом. Будто сказала что-то безумно умное, достойное гордости.       Напускное уважение, затолканное в куцые «вы, вы, вы» рвётся аккурат по шву, выпуская громкое, резкое, едкое «ты, сука, ты».       И Сукуне это нравится. Мегуми слышит по тяжёлому дыханию, по ощущению дикой ухмылки, впивающейся ей в острые лопатки. Она чувствует, как скользят его ладони по её бёдрам и как грубо они раздвигают ноги.       — Я возьму тебя без гондона, так что попроси папика купить таблетку.       Она не говорит, что давно на противозачатке, ведь папик на них же её и посадил. Лучше жрать колёса, с которыми можно трахаться, как кролики, кончать в матку до отказа и не бегать по аптекам за тестами, чтоб потом обнаружить две полоски и пойти выковыривать мясо из своего чрева. В общем, лучше жрать их, чем наркоту.       Так что Мегуми даже не пикнула, когда папик предложил. Тут же согласилась, заглотила таблетку аккурат его член в дорогущей тачке.       Эта шикарная история о противозачатке с наклоном в риторику «нахуй детей» остаётся у Мегуми на языке сухой присыпкой, а после выталкивается изо рта громким стоном, когда Сукуна, смочив свой член слюной просто на всякий случай, вставляет его до упора.       Даже не даёт вздохнуть и привыкнуть к размеру. Задаёт быстрый и резкий темп. Вколачивает её бедное, маленькое тельце в жалобно скрипящий стол.       Они оба в ахуе — и Мегуми, и стол. Она хватается за края, когда скользит на нём, и выглядит, как прости её господи, Христос.       Мегуми на мгновение думает, что если бы Христос снова воскрес, увидел бы этот пиздец — в её жизни, в её доме, в её голове, — то он бы ещё раз двинул кони с классической риторикой «ну нахуй». Это Мегуми точно знает.       А ещё она знает, что ещё чуть-чуть — и она сама отъедет. Либо кукухой, либо на тот свет. Сердце бьётся в груди, как бешенством поражённое. Щель хлюпает так пошло, что Мегуми ещё сильнее краснеет. Ей кажется, что член вот-вот проткнёт матку и подтолкнёт её к кишечнику, вверх до глотки.       Мегуми кричит так, что будь вокруг бдительные соседи, а не отбросы общества, то все бы дружно вызвали полицию. Её скулёж сотрясает стены, рвёт перепонки и заставляет Сукуну увеличить напор — настолько, что Мегуми сквозь крики умоляет его быть медленнее.       Он её не слышит — или всё-таки слышит, но делает в точности наоборот. Наращивает темп ещё сильнее, шлепая бёдрами по её бордовой заднице и, точно вспомнив, что ей так-то тоже хочется испытать кайф, сладко хрипит:       — А теперь кончай, — жарко, на выдохе. — Кончай, — и тянется пальцами к клитору, и терзает его до тех пор, пока Мегуми не орёт навзрыд, содрогаясь на члене, как на электрическом стуле. — Не отключайся, милая, — тут же шепчет Сукуна. Мегуми с досадой понимает, что тот ещё даже не кончил. — Мы только начали. Где спальня?       Она дрожащей рукой, ощущаемой теперь как тонна, тянется в сторону покорёженной двери и громко всхлипывает, когда Сукуна дёргает её на себя, закидывает на плечо и несёт в указанную сторону.       Он точно чертила из преисподних, иначе какова хрена он читает всё, что у неё в голове, и исполняет в точности, как та бредит. Засовывает по пути пальцы в её пизду и засаживает их под нескончаемые крики. Мегуми царапает его лопатки, поясницу, извивается на его плече, дергает ногами и содрогается в оргазме ещё раз, брызгая на его ладонь.       «Какой же пиздец», — вымученно думает она, а потом: — «Не хочу, чтоб он заканчивался».       В бреду она чувствует дуло невидимого револьвера возле своего виска — ебёная русская рулетка. Каждый выпад, каждое касание, каждое слово Сукуны — как спуск крючка. Она в шаге от хэдшота.

заряд

      Сукуна кидает её на промёрзлую постель, точно мешок. Та подпрыгивает на железных пружинах и судорожно втягивает воздух. Кровать у неё двуспальная, папик позаботился — для неё и для себя, чтобы на ней же класть её под себя. Удобно, что сказать.       Этим же удобством пользуется Сукуна — хватает её за лодыжки, рывком поворачивает на живот и снова шлёпает. От белоснежной кожи на бледных ягодицах не осталось и следа, они все горят насыщенном бордовым, точно глубокое пламенное зарево. Кожа болит до трясучки, но Мегуми отклячивает задницу, как течная сука.       Щель тоже горит, тянет и пульсирует от пустоты, оттого Мегуми хочется выть аккурат как от шлепков. Она утыкается мокрым лбом в подушки, сжимает пальцами наволочку и дрожит.       Дрожит, когда Сукуна ставит её на четвереньки, притягивая к себе за бёдра. Дрожит, когда он раздвигает её половые губы и смотрит прямо в щель. Она чувствует этот сверлящий взгляд, будто тот хочет в ней прорубить скважину.       Успев соскучиться по члену до глубокой тоски, Мегуми заглушает рыдания подушкой и подмахивает бёдрами, когда Сукуна мучительно медленно вставляет в неё. Он меняет темп с быстрого и резкого до невыносимо медленного, сводящего с ума острой нехваткой большего. Мегуми подмахивает бёдрами, требуя ещё. Всё её тело вопит о желании быть выебанной сильно — и насильно, — как заправскую шлюху с самым дешёвым ценником.       Чтобы в голове не было ни одной мысли; чтобы не чувствовать ни себя, ни весь этот мир. Чтобы быть испачканной в чужой надменности, дикости, варварстве, как в грязи, потому что только так Мегуми чувствует себя заполненной. Только так чувствует себя живой — на самой грани; балансирующей на краю острия.       Дуло у виска холодеет.

щелчок

      Мегуми резко вздрагивает, тянется руками назад, цепляется ими за чужие бёдра, скребёт ногтями и щебечет:       — Нет… Нет, пожалуйста…       Сукуна оттягивает одной ладонью её задницу, а второй кружит по ещё одному излюбленному отверстию.       — Твой папик тебя здесь не брал? — добротно хмыкает он, большим пальцем оглаживая края.       Мегуми болезненно сжимается вокруг члена и лихорадочно дышит, представляя, как толщина, терпимая ею лишь благодаря разработанной с пылкого юношества пизде, будет растягивать её девственные анальные стенки.       — Пожалуйста, — умоляет она сквозь слёзы, поворачивает голову набок и косится сквозь толстую пелену на закатывающихся глазах. — Умоляю…       — Умоляешь? — хрипит наслаждаясь. Её положением, её слезами, отчаянием, безумной нуждой, классной задницей и, конечно же, славной пиздой. — Умоляй сильнее.       — Умоляю! — кричит она, когда Сукуна, смочив слюной большой палец, проталкивает его внутрь. — Я умоляю!       В Сукуне под тонной зверства и неотёсанности похоронен Цезарь, иначе как он успевает одновременно трахать её пальцами в задницу и засаживать член до ярких звёзд на изнанке век, до выскакивающего изо рта сердца и сжимающихся до точки лёгких. Воздух едва в них поступает, оттого в голове горят все предупредительные сигналы. В ушах взрываются бомбы, падая снарядами на отключающийся мозг.       Мегуми чувствует себя раздавленной в ничтожную массу, которой пользуются, как хотят. Сукуна засаживает длинные пальцы так же глубоко, как полюбившейся ею член. И отчего-то Мегуми больше не чувствует лихорадочного желания умолять остановиться.       — Умоляю… — снова пыхтит она, боясь, что речевой аппарат тоже скоро отключится.       — Остановиться? — Сукуна наклоняется над её раскрасневшимся, прокусанным, как у меченного скота, ухом.       — Нет, — ахает. — Не останавливайся… Умоляю, — закатывает глаза так, что кажется, вот-вот собственный тающий мозг увидит. — Только не… Не…       Мегуми содрогается на его члене с пальцами в заднице так сильно, что ни один наркотический приход не сравнится с этим оргазмом. Он — вне всяких эйфорий. Он — само воплощение эйфории, её ёбаная квинтэссенция. Мегуми выворачивает наизнанку, вместе с горящей душой, требующей больше, больше, больше.       Больше.       Сукуна утыкается в шейку матки так сильно, что втягивает Мегуми в ещё один оргазм. Она трясётся под ним, как бешенством прокажённая. Из щели течёт на смятые простыни, из глаз — на разорванную в ладонях наволочку.       — Жадная шлюха, — Мегуми слышит хриплое дыхание над своим ухом. Довольно скалится, словно ей говорят самую сладкую на свете похвалу.       Что есть, то есть, чего уж.

щелчок

      Сукуна переворачивает её с той же небрежной лёгкостью, с которой кинул её изначально. С ней же он берёт её, не встречая ни одного достойного сопротивления.       С жадностью припадает к её стоящим соскам, втягивает, кусает их, лижет шершавым языком. Мегуми мечется по постели, хватается за подушки, тянет их в стороны, скидывает на пол и снова мечется. Кладёт ладони на его плечи и снова царапает. Хочет загнать его кровь себе. Хочет кусаться, но Сукуна не даёт.       Сукуна сам кусается, как чёрт. И ебёт он тоже, как чёрт. И выносливость у него, как у чёрта, потому что за все те подходы он не кончил ни разу, когда Мегуми растеклась под ним, как прорванная дамба.       Она распахивает глаза, смаргивая слёзы, когда Сукуна оставляет её ничтожно маленькие сиськи в покое. Размер не так привлекателен, как её щель. Даже папик с тоской смотрит на них, подкидывая идеи увеличить их. Но Мегуми теперь знает, чем парировать.       Член папика не настолько толстый, зато такой длинный, что шейка матки держится лишь на божьем слове. За это время, проведённое под Сукуной, Мегуми настолько привыкла к его толщине, что другие размеры стали для неё маленькими.       Так что папику придётся в ответ тоже постараться, раз он хочет не нулёвку, а хорошенькую троечку. Мегуми тоже теперь хочет не двадцать пять на три, а двадцать пять на ёбаные четыре. Ну, это на вскидку. Так-то у Сукуны может быть все пять, хер его хер знает.       Мегуми думает об этом, когда сморгнув пелену с глаз видит, как бодро стоит его член, с сочащейся головкой, с тяжёлыми яйцами, с красивыми венами, увивающими толстый ствол. Ну прямо греческий Бог, хотя ебётся, как чёрт. Нет. Пожалуй, уже как Дьявол.       Горячий, как из самого адового пекла. У Мегуми не остаётся мыслей, которые можно вытрахать, потому что от неё самой едва что сейчас остаётся.       Мозг отключается до варёного овоща, когда Сукуна закидывает её трясущиеся ноги на свои литые плечи и засаживает так, что от брызг промокает матрас. Сукуна присвистывает, но темпа не сбавляет. Въёбывает её в кровать жёстко, быстро, требовательно. Рабочие на стройках так свою балку не хуярят, как хуярит Сукуна.       Кладёт руку на её тонкое горло, плотно сжимает, не оставляя ни сантиметра. Вся его ладонь идеально закрывает её горло, заставляя вскинуть голову. Он сжимает с силой, наслаждаясь её криками, вздохами, закатывающимися, как в припадке, глазами, слюнями, хлюпающими в глотке, и слезами, текущими из раскрасневшихся глаз с лопнувшими сосудами.       Мегуми бьётся в оргазмическом припадке и орёт его имя навзрыд. Повторяет, как заведённая, как будто боится остановиться. И, кажется, этого достаточно, чтобы, наконец, довести его до крайней точки. Столкнуть его в ту же кислоту, в которой варится и она. Быть может, хоть что-то у них будет общее — жажда до оргазмов и острых ощущений.       Сукуна спускает в неё горячую струю, с наслаждением утыкаясь в её ухо. Рычит, точно зверь, и, чёрт возьми, продолжает спускать. Мегуми ненароком думает остатками соображалки, а не ядерная ли у него сперма. Не пробьёт ли она её противозачатку.       Впрочем, как следует подумать она не успевает. Сукуна плюхается рядом и заставляет ту лечь на себя. Ничего не говорит, даже грязные словечки между делом не бросает. Плюёт на её овощное состояние, на вытраханную душу и растраханную пизду. Плюёт на её нужду в стакане воды и передышке. Плюёт, как и положено зверю, следующему лишь своим инстинктам.       Одной рукой сжимает ноющую задницу, а второй направляет член. Вскидывает бёдра, подхватив под поясницу. Мегуми царапает сломанными ногтями его грудь. Исполосывает её рядом с татуировками и до визжащего восторга радуется, что теперь к его росписи на теле присоединяются её следы.       Быть может, он тоже будет их рассматривать и хоть иногда вспоминать соплячку, подарившую ему царапины, адреналин, охуенный секс и не менее охуенную пизду.       Дуло у виска замирает.

щелчок

      Мегуми без сил лежит на кровати, наслаждаясь влажными ощущениями на своём теле. Сперма, спущенная Сукуной ей на грудь, на живот, на лобок, даже на щёки постепенно подсыхает, стягивая кожу неприятной коркой. Мегуми плевать. У неё ещё один приход — она смотрит на обнажённого Сукуну, со вкусом курящего в окно.       Ну просто поэзия, мать её. Ёбаная лирика или что там ещё литературного можно сказать, когда видишь перед собой божество с дьявольскими замашками.       Он стоит спиной к ней, и та с наслаждением мажет взглядом по его исполосованной царапинами спине, по красивым татуировкам, по подтянутой заднице и мощным, длинным ногам.       Красивый. Просто до опизденения красивый.       Сукуна поворачивается к ней, будто чувствуя её взгляд. Смотрит холодом янтарных глаз, кажущихся красными вдалеке. Татуировки на его острых скулах заостряются вместе с ними.       — Ты потеряла сознание на пару минут, — говорит без тени эмоций. — Я уж думал, придётся откачивать.       Мегуми хмыкает, лениво улыбается и еле-еле переворачивается на бок.       — Останешься?       — С хуя ли?       — Просто, — тянет плечом. — Мы можем заказать пиццу и посмотреть фильм…       — Чё ещё мы можем? — сарказм льётся из всех щелей, но как же мощно Мегуми похуй на это.       — Ещё раз поебаться, — пожимает плечом.       — Ты ещё одного раунда не вынесешь, — Сукуна тушит сигарету о подоконник и подходит к кровати. Мегуми тянется, думается словить поцелуй, но ловит лишь холодное равнодушие. — Давай-ка я повторю уговор, милая. Я дал тебе, что ты хочешь. Теперь ты держишься от щенка подальше. Универ — единственное ваше общее место. В доме чтоб я тебя не видел.       — Какая забота, — всё так же лениво тянет она. — А он-то думал, что вам на него плевать… Хотите найти ему хорошенькую целку?       — Хватит того, что та не будет наркоблядью, — Сукуна кривится в отвращении, будто это не он пару минут назад выёбывал из наркобляди весь святой дух.       — А сам-то? — старается укусить как можно больнее, но в очередной раз разбивается о холодное безразличие.       — Вот именно. Тебе этого ещё не понять, твои годы этого не позволяют. Но иногда чтобы убрать грязь, нужно как следует в неё окунуться. Я этим всю жизнь занимаюсь. Не пойми меня неправильно, Фушигуро. Ты, может, и сойдёшь своему папику, потому что он может с тобой наиграться и выкинуть из своей жизни. Почистить после тебя и жить дальше. Щенок этого не сможет, так что моя задача сделать так, чтобы он не запачкался.       Всё верно. Сукуна старше неё на десятки, и всё в нём говорит, что он пережил нехилое дерьмо в своей жизни. Он знает порченных. Он их пробовал ещё задолго до того, как решил присунуть Мегуми. Его жизнь шла под откос со скоростью ракеты, но на землю его вернула нужда заботиться о Юджи. И теперь, пережив всю мерзость и всю грязь, он не боится замарать руки. Потому что сам был в грязи, но больше всего не хотел, чтобы Юджи был в ней.       И внезапное понимание этого, чёрт возьми, убивает.       — Я надеюсь, ты меня услышала. Иначе…       — Убьёте?       Сукуна смиряет тяжёлым взглядом, хмурит густые брови, но ничего не отвечает. Тихо одевается, шуршит в карманах и кладёт на стол пару смятых купюр.       — Это не за секс. У тебя обезвоживание, закажи себе лекарства.       — Обо мне есть кому позаботиться, — тянет сквозь зубы.       — Я понял, — ухмыляется уголком губ, на мгновение смягчаясь во взгляде. Но лишь на мгновение, потому что в следующую секунду он чеканит сухое: — Спокойной ночи, Фушигуро, — и исчезает, оставляя после себя тонну эмоций, клокочущих в её распоротой душе.       На глазах щиплют предательские слёзы. Только Мегуми не может понять, откуда они — от внезапной обиды на правду или от дикой усталости. Они просто льются из её глаз, заставляя свернуться калачиком. Она трясётся на промокшей, перепачканной в его сперме и её моче кровати, не в силах пойти в душ. В глазах расползаются оставленные, смятые деньги, и Мегуми думает выкинуть их к чёртовой матери.       Ей не нужны его подачки. Ей нужен был только крепкий член, горячий шепот на ухо и ладонь на горле. И больше ничего. Она изначально знала, что у этого захода один финал и согласилась на него с самого начала. Наплевала на всё, а потом с горечью поняла, что Юджи не будет единственным, кому она с трудом сможет смотреть в глаза.       К этому пункту присоединяется папик Годжо Сатору, от которого в разряженном телефоне горят порядка двадцати пропущенных.       Мегуми знала, на что шла. Знала, знала, знала, знала, знала, знала.

зналазналазналазналазналазналазналазналазналазналазналазналазналазналазналазналазналазналазналазналазналазналазналазналазналазналазналазналазналазналазналазналазналазналазналазналазналазналазналазналазналамзналазналазналазналазналазналазналазналазналазналазналазналазналазналазналазналазналазналазналазналазналазналазналазналазналазналазналазналазналазналазнала

      Но отчего же так погано на душе…       Дуло у виска щёлкает.

Выстрел.