Пока королевский патруль бдит

      Меч обессиленно выскальзывает из рук, и Лололошка даже не пытается его поднять, оставляя оружие неподвижно лежать на холодном полу. Звук, с которым металл ударяется о камень, неприятно режет слух, и парень морщится от очередной вспышки головной боли. Мышцы горели огнем от усталости, не в силах даже полноценно держать его в стоячем положении, от чего тот то и дело пошатывался на месте. Ощущение реальности стремительно выскользало из под ног, оставляя только звенящую пустоту и искреннее, отчаянное непонимание: а что делать дальше? Сонного измерения больше нет. Больше нет того последнего островка надежды и безопасности посреди моря крови и смертей, в котором они все теперь стремительно тонут.       И это его вина.       Лололошка окидывает пустым взглядом их новый временный привал. Вид ошарашенных и напуганных товарищей приводил его в леденящий ужас. Ощущать ответственность за произошедшее, а теперь ещё и за чужие жизни – ещё хуже. Он сам ещё находился в стадии полного шока и этот противный коктейль из непонимания, дезориентации и усталости только сильнее сводил с ума, подводил к краю. Тело пробивает на крупную дрожь, пока он глазами выискивает в мрачных стенах этого места Джона. Из-за замыленного зрения сделать это получается не с первой попытки, но рыжее пятно чужого шарфа он не спутает ни с чем.       Ему сейчас жизненно необходимо увидеть непоколебимое лицо альтера, чтобы тот снова заполнил давящую тишину своей бесконечной болтовнёй и самовосхвалением. Чтобы тот сказал, что им сейчас делать, и составил план действий. Но Джон сидит на ступеньках около выхода и лицо его выражает абсолютное ничего. Настолько абсолютное ничего, что становится ещё более не по себе. Это не было похоже на него. Харрис оглушающе молчит и даже не шевелится, будто вовсе не дышит. Его глаза скрыты за стеклами черных очков, и Ло задумывается: не уснул ли тот.       Но Лололошка подходит ближе и почти физически ощущает тяжёлую атмосферу, висящую вокруг Джона. Как будто воздух рядом с ним был плотнее в несколько раз, и дышать от этого становилось труднее. Его лицо почти безжизненно белело в полумраке каменного грота. Ло молча усаживается на холодный пол рядом с ним на безопасное расстояние и едва бесшумно вздыхает, стараясь сильно не тревожить альтера. В этой тишине он ощущает, как роятся мысли в чужой голове. Не слышит, но чувствует каждой клеточкой тела. Остаётся только предполагать, насколько сейчас тяжело Джону, который истратил силы на защиту, битву, исцеление Альфреда и собственные раны. Под его тонкими пальцами всё ещё едва пляшут зелёные огоньки.       – Я тебе ничего не скажу. Не сейчас. Пожалуйста, иди займись своими друзьями.       У Лололошки что-то трещит внутри с противным писком. Как бы Джон не пытался держаться своего образа, скрыть короткую дрожь в голосе не удалось. И это «пожалуйста» звучит почти жалко с его уст. Ло только сейчас понял, как сильно и часто полагался на Джона. И как теперь плохо, когда тот не знает, что делать. Моральный компас, как сказал бы сам Харрис, что-то в этом духе. Сбитые стрелки на нём ощущаются как ведро ледяной воды, опрокинутое тебе на голову. Но Джону тоже нужна помощь, как бы сильно он этого ни отрицал.       Ло был прав с самого начала, но сейчас явно не та ситуация, где этим стоит гордиться. Эксперименты с проникновением в сознание Отца изначально были плохой идеей. Он знал это. Он не остановил их. Он не смог уберечь всех, кого когда-то спас, приютив в своем сне. Наивно было полагать, что им всё сойдёт с рук. Но сил злиться или что-то доказывать сейчас не было. Грудную клетку проедало чувство вины, а сердце разрывалось за Джона.       – Джон.       – Мм?       Бессмыслица. Ему просто нужно сейчас услышать чужой голос, пусть даже он будет гнать взашей. Ло снова заглядывает в чужое лицо, будто ожидая увидеть там ответы на свои вопросы или хотя бы привычное высокомерие или насмешливую улыбку. Джон не удостаивает его и взглядом. У него нет сил на пустые пререкания, и он просто позволяет Лололошке нагло разглядывать свое лицо. Руки горят от переутомления. Он ощущает себя выжатым лимоном, и только эффект гаснущей вспышки ощущается кислой горечью на языке. Кажется, остальные чувства вообще отключились. Даже бессчётное количество ран и синяков его не беспокоят сейчас.       – Поспи. Пожалуйста.       – Кто бы говорил. Себя видел?       – Джон.       Зовет так, будто чужое имя – молитва, священная мантра, панацея от всех болезней. Оно звеняще расстворяется в тихой паузе и оставляет какую-то тонкую связующую ниточку висеть в воздухе между ними. Джон ослабевшей рукой стягивает с себя очки, под которыми теперь виднеются потухшие карие глаза. Он откидывается назад, полностью опираясь на стену, и немного съезжает по ней вниз.       – У тебя раны.       – Будто у тебя их нет, – не перестает язвить. – Как видишь, я уже решаю этот вопрос.       В один момент он настолько близко подошёл к краю, что потерял контроль над пустотной магией, которая начала просто утекать из рук, словно песок. И даже сейчас зелёное свечение в ладонях не было восстанавливающим заклинанием – это было последствие стресса, неконтролируемый выброс, который он отчаянно пытается перенаправить в что-то более полезное, например, заживление ран. Получается откровенно паршиво, но не бестолку. Не критично, переживет. Восстановится немного и будет в норме, но ощущения всё равно весьма неприятные. Больше бесит, конечно, но дискомфорт тоже вполне ощущаем – он селится под ребрами где-то среди ушибов и кровоподтеков, по соседству с тревогой.       Харрис слишком поздно замечает, как Лололошка оказывается в его личном пространстве, придвигаясь опасно близко. Для полного комплекта проблем не хватало только слиться сейчас.       – Ты что делаешь, придурошный? Совсем меня из реальности выжить хочешь?       – Не думаю, что сейчас нам хватит сил на слияние. И если не делать резких движений, то ничего не будет.       Джону эти аргументы кажутся пустыми. Глупыми и наивными. Нет сил думать об этом, как и нет сил думать о том, зачем Лололошка лезет в его личное пространство, хоть это и было его привычным поведением. В любом случае, ответ настигает в ту же секунду, как собственная ледяная ладонь оказывается в чужой, тёплой и шероховатой от постоянного контакта с рукоятью меча. Ло складывает свою голову на чужое плечо, игнорируя чужие слабые брыкания, и переплетает их пальцы. Джон, на удивление, не отталкивает его. Только коротко мямлит что-то себе под нос и в конце концов сам аккуратно прижимается к чужому телу, оставляя попытки держать осколки своего образа. Это так глупо и унизительно, что хочется просто раствориться в воздухе, но у него нет сил.       Все гудящие мысли в голове, хоть чуть-чуть, но стихают, наконец-то принося облегчение. Глаза сами собой слипаются из-за усталости, и он так и засыпает, оперевшись спиной на холодную стену, а боком на теплого Лололошку. Ло, в свою очередь, берет альтера в охапку и, не расцепляя рук, усаживается поудобнее, чтобы тоже закрыть глаза. Хотя бы минуток на десять.