Часть 1
20 ноября 2024 г., 12:38
Это случилось после того как Никита на своём горбу притащил меня к себе домой и уложил на раскладушку. К груди моей Никитиными руками намертво был примотан остаток его рубашки, вымоченный в керосине, в который были завёрнуты два артефакта, которые могли спасти мне жизнь — кровь камня и ломоть мяса.
Я лежал, глядя в потолок сквозь дрожащие ресницы, и умирал от боли. Моему телу последние два дня доставалось так много, сильно и часто, будто в прошлой жизни я устраивал массовые геноциды каким-нибудь африканским поселениям. Первые пару часов, как Никита притащил меня к себе, он сидел рядом с раскладушкой, поджав под себя ноги, и пристально следил за судорогами в моём теле, приносил воду и чего покрепче, что смог найти в своей маленькой квартирке.
Никита провёл своей здоровенной ручищей по моему лбу, убирая налипшие тёмные пряди, и сообщил:
— Ты весь взмок.
Я прикрыл глаза и сухо сглотнул. Капель пота я не чувствовал. Только боль и чесотку в свежих ранах…
Когда я снова увидел над головой потолок, Никиты рядом не было, но я без проблем определил, что он сейчас в ванной — оттуда слышался тихий шорох воды и громкое пение Пригоршни. Я перевёл взгляд на дверной проём и улыбнулся. Никита пел отвратительно… отвратительно забавно. И я в красках представил это — сидящего в крохотной ванне огромного Никиту, который вынужденно прижимал колени к груди, но чувствовал себя при этом комфортно и привычно. Моё воображение провело параллель с зелёным Халком, и я прыснул в кулак и тут же пискнул от боли в ожоговых ранках на спине.
Он показался в дверях минут сорок спустя — чистый, посвежевший и словно заново родившийся. Серо-голубая футболка облегала его с таким усердием, словно кожа Пригоршни была мокрой, на бёдрах сидели мягкие спортивки, и я позавидовал, что не могу вот так же просто, как Никита, пойти и искупаться…
— Спасибо, Человечество, за то, что придумало нагревать воду. — изрёк Никита подобие молитвы и приблизился ко мне. — Ты как, напарник?
— Лучше, чем час назад, и хуже, чем буду завтра. — философски изрёк я.
Пригоршня понимающе хмыкнул.
— Дай-ка взгляну. — Никита с излишней осторожностью двумя пальцами берётся за край моей продырявленной огнём куртки и отводит в сторону. Около минуты он придирчиво изучает мой израненный торс. Ну, то есть, ту её часть, что не была скрыта под широкой повязкой.
— Ну, как? — спрашиваю я его, как доктора.
Никита забавно морщится и говорит, шмыгнув носом:
— Воняешь знатно.
На это заявление я фыркаю.
— Сам-то не лучше.
— Был не лучше. — весомо заметил Никита, поднимая палец. — Я помылся. Тебе бы тоже не мешало.
— Согласен. — пожал я плечами. — Но мои ноги сегодня не в настроении ходить. И завтра, пожалуй, тоже.
Никита осторожно снял мои ботинки с расплавленными подошвами и оглядел ожоги на ступнях.
— Нужно обработать.
— Да я и не против, напарник, — проговорил я. Хотел сказать что-то ещё, но тут меня подняли над кроватью, и я забарахтался в руках Пригоршни, боясь свалиться.
— Да не дёргайся ты, Химик! — приструнил он меня. — А то уроню.
Я обхватил шею напарника руками. Быть прижатым к его тёплой груди было непривычно и странно. Никита отнёс меня в ванную. Ему так легко далось сие действо из-за разницы в нашем телосложении. Пригоршня был чуть больше, чем на голову выше меня, крепче и шире в плечах, и бёдра у него были побольше моих, он — бывший десантник, лучший снайпер… и я — худощавый и жилистый, тонкий, как былинка — одним словом, — Химик.
Квартирка у Пригоршни была крохотная, — и казалась ему мала, — и состояла, по-чесноку, из одной квадратной комнаты. Кухонька была отделена тонкой фанерной стенкой, в ванной не было двери, потому что Никита жил один и стесняться ему было некого.
Усадив меня на край крохотной ванны, в которой едва поместился бы тощий подросток, Никита раздел меня и отвязал от груди артефакты. Я упирался в кафельный пол кончиками пальцев, пока он стягивал мои штаны и трусы. Оставшись голым, я шумно сглотнул. Никита задержал взгляд на моих бёдрах дольше привычного, и я, накрыв пах рукой, протиснул член между ног. Пригоршня на это лишь фыркнул:
— Чего я там не видел!
Это было, несомненно, резонное замечание, ведь мы оба — парни, бывали в страшных переделках и несколько раз мельком видели друг друга без одежды… Но мне почему-то легче от этого не стало. По крайней мере, не сейчас.
Пока я сидел, зажимая член между ног, Никита включал душ и споласкивал ванну. Когда его рука накрыла моё плечо, я вздрогнул и вскинул голову. Я ощутил себя таким маленьким рядом с ним, что невольно сжался.
— Я сейчас тебя приподниму и опущу в ванну. — объявил Никита о своих намерениях. Я кивнул и неловко протянул руку к его шее, обнимая. Он с той же легкостью оторвал меня от края ванны и уложил в неё так, чтобы мои обожженные ноги лежали на бортике. Я ощутил себя черепахой из сказки, которую перевернул Холодный Северный ветер.
Никита с жалостью взглянул на меня, задравшего лапки, и включил прохладную воду. Сунув под слабые струйки свою большую ладонь, он хмыкнул и коротко облил мне колено.
— Нормально?
— Давай потеплее. — попросил я. Пригоршня кивнул и повертел вентиль горячей воды. Снова плеснул мне на колено. — Нормально. — одобрил я.
Увеличив напор, напарник несколько минут обливал меня из душа, смывая болотную грязь, пыль и пот, налипавшие на мою кожу в течение двух очень тяжелых суток. Разморенный теплом и так кстати притупившейся болью, я позволил себе устроиться в маленькой ванне поудобнее, и раскинул ноги.
— Химик. — позвал Никита придушенно. Я открыл глаза и вскинул брови, вопрошая: «Чего тебе, дружище?» — Тебе это… мочалку или губку? — насупился он, усиленно отводя от меня взгляд.
— Губку. — ответил я. — Мочалкой кожу до мяса сотру.
Никита коротко кивнул и взял с маленькой раковины желтую губку в виде зайца и передал мне вместе с мылом.
— Спасибо. Дальше сам. — я приподнялся, вынужденно упираясь кончиками пальцев в бок ванны, чтобы не пришлось дотрагиваться обожженными ступнями.
На время, что я оттирался грязь от груди и рук, Никита вышел из крохотной ванной, но всё время взволнованно маячил на периферии зрения, будто пас меня: то слева мелькнёт его плечо, то справа высунется макушка. Он поглядывал за мной, будто родитель, который впервые позволил своей ненаглядной крохе самостоятельно искупаться.
Когда я смывал с себя пену, Никита снова нарисовался рядом и протянул руку, прося отдать ему душевую лейку. Я вскинул брови, но подчинился.
— Твоя спина. — Пригоршня указал взглядом на мою разнесчастную кожаную поверхность. — Давай помогу?
Я кивнул, почти не раздумывая.
Никита намылил губку щедро, и по руке у него потекли дорожки пены и пузырей. Выглядело это завораживающе… Белое резко контрастировало с его тронутой загаром кожей, нежно и медленно струилось между пальцев, вылизывало его предплечье, спускаясь от запястья к локтю… Я не заметил, как залип, и смотрел на руку Никиты, пока он не сполоснул её под душем, смывая пену и моё наваждение.
Пока я оттирался, то почти всё время лежал на спине, как сейчас, и Никита попросил меня приподняться. Я послушно уселся на мягкое место, пальцами ног упираясь в бортик — боялся попадания мыла на ожоги. Когда Никита просунул руку между моими коленями и грудью, я жалко пискнул, вздрагивая. Пригоршня прижал своё предплечье к моим грудным мышцам, и мои соски вжались в его кожу, заставляя меня сгорать со стыда. Обняв меня за грудь, Никита сказал:
— Я тебя приподниму, а ты сядь на ноги. Ну, подожми их под себя, понял? — он прошелестел это мне в ухо, поэтому мне пришлось выдавить осипшее «понял», а не кивать.
Никита оторвал меня от дна ванны и высоко поднял, удерживая левой рукой за грудь, в правой обернув мою талию. Я согнул ноги в коленях и Никита опустил меня. Теперь я выглядел как нашкодивший ученик, сидящий на матах в додзё. Моя голова была опущена, будто я провинился перед Никитой, и жду, пока он простит или стукнет меня, но напарник делает другое. Тычком левой руки он пригибает мою голову ещё ниже, и когда я подчиняюсь, снова обхватывает рукой под грудь, давая опору, а правой начинает осторожно намыливать мою спину.
Когда мыло попадает в раны, меня начинает трясти, и рука Никиты двигается на моём торсе, поглаживая и успокаивая, а его тихий голос нашёптывает мягкие просьбы: «Химик, потерпи. Сейчас-сейчас, я почти закончил. Вот ещё минуточку, и буду смывать, слышишь?» Его голос звучит рядом с моим ухом, и я резво подаюсь к нему в приступе агонизирующей боли, и Никита с готовностью прижимает меня к себе, не замолкая и не останавливая купание, и целует-целует-целует меня в висок и скулу своими невозможно тёплыми и мягкими губами, пытаясь отвлечь. Через какое-то время, когда я уже давлюсь слезами боли, он просит меня встать на колени и помогает мне перестроиться, всё ещё держа руку на моём торсе, и нежно поглаживая грудь. Тёплая вода обрушивается на мою спину, и я прогибаюсь, будто хочу сделать мостик. Никита смывает пену и несколько минут обливает меня водой, чтобы кожу перестало щипать. А потом его желтая губка находит мои ягодицы, проскальзывает между ними и уверенно движется к яйцам.
Я резво дёргаюсь, зажимая запястье Никиты между бёдрами.
— Там я сам справлюсь. — быстро говорю я.
Никита вскидывает брови в искреннем непонимании.
— Химик, — говорит он тихо и выразительно, — я уже здесь.
И в тот момент это кажется мне железобетонным аргументом. И я киваю. И бёдра мои расслабляются. И колени переступают сами, чтобы быть подальше друг от друга и дать Никите больше места для манёвра. Напарник помогает мне опереться о бортик, и я чуть-чуть прогибаюсь в спине для удобства.
— Я могу продолжить? — спрашивает он. Убедившись, что поза надёжная, я киваю.
Жёлтая губка оказывается на копчике, медленно подбирается к ягодицам, нежно намыливает каждую круговыми движениями, затем проскальзывает между ними и вместе с тёплыми пальцами Никиты потирается о мой вход нежной лаской. Я прикрываю глаза от удовольствия. Рука напарника движется дальше. Губка осторожно намыливает мошонку, пока Никита взвешивает её на ладони… Я начинаю ощущать в паху легкое покалывание возбуждения.
Никита перестраивается: правой рукой обнимает меня, давая дополнительную опору, а левой намыливает низ моего живота, постепенно опускаясь. Остановившись у основания моего чуть набухшего органа, Никита кладёт мочалку на ладонь и обхватывает мой член, заключая в тесном кулаке. Я не сдерживаю внезапный ответный толчок в его кулак, но Пригоршня, похоже, этого не замечает — он методично водит зажатой между мной и его кулаком губкой по стволу, и сам не замечает, что от его движений я набухаю сильнее, пульсирую и хочу. Из-за пены и губки он не видит и не чувствует, что из меня выкатываются вязкие капельки, которые он размазывает по моему члену, совершая эти размеренные раздрачивающие движения.
Когда Никита убеждается, что достаточно намылил меня, то снова берётся за душ. Я уверяю себя, что моего привставшего члена не стоит стесняться, ведь это — нормальная реакция на стимуляцию… Но с другой стороны — меня стимулировал мой хороший друг… Мой хороший друг-натурал.
Я нервно сглатываю и поднимаю взор к лицу Никиты. Напарник не задерживает на мне взгляд, — он бегает им, сопровождая волны смываемой пены. Легко надавив на нетронутую кожу спины, Никита просит меня прогнуться, и когда я делаю это, легко проскальзывает пальцами между моих ягодиц и потирает вход, избавляя его от мыла, а я трясусь, доведённый Никитой до ручки… Когда я остаюсь чистым, Никита набрасывает мне на грудь полотенце, и я неловко прижимаю его к себе. Пригоршня помогает мне снова усесться на бортик ванны, и после тёплых стуй воды я вздрагиваю, присаживаясь мокрым задом на холодное.
Никита снимает с крючка на стене небольшой синий тазик и наполняет его водой. Осторожно обняв мою лодыжку пальцами, напарник помогает мне опустить ноги в прохладную воду. Несколько минут я легко бултыхаю ногами в воде, остужая ступни, а после Никита легко промакивает их вафельным полотенцем.
Взяв меня на руки, Пригоршня относит меня на свою постель, а от раскладушки избавляется, складывая её и выставляя за дверь квартирки.
— Не боишься, что сопрут?
— Пусть подавятся. — отзывается Никита, запирая дверь.
На минуту он скрывается на кухне, а я сижу с ровной спиной, боясь шевельнуться, и упираюсь пальцами ног в пол. Когда Пригоршня возвращается, в руках у него коричневая кожаная аптечка и чашка с водой. Присев рядом со мной, Никита достаёт из аптечки анальгин и даёт мне запить таблетку. Поставив чашку на пол, я откидываюсь к стенке, прижимаюсь к ней затылком, а Никита сползает с кровати и оказывается передо мной на коленях. Я несколько напрягаюсь. Полотенце сползло с груди и лежит бесформенной кучей у меня на паху. Никита разводит мои колени в стороны, усаживается спиной к кровати и, взяв меня за ногу, осторожно забинтовывает стопу. От давления марли я начинаю шипеть. Левой руке хочется царапнуть белобрысый затылок. Перебинтовав обе мои ступни, Никита относит аптечку на место. Вернувшись, оценивает меня внимательным взором. Я шкрябаю ногами по полу и практически реву медведем от боли. Пригоршня забирает полотенце и относит его сушиться в ванную, а когда возвращается, то говорит:
— Найду тебе футболку и штаны.
Я быстро киваю, продолжая елозить ногами по полу, будто они у меня атрофированы, и уже не обращаю внимания, что мой привставший в ванной член сейчас очень твёрд и оставляет ниточки влаги на моём бедре.
Покопавшись в комоде, Пригоршня достаёт сухую одежду. Ему хватает четырёх шагов, чтобы оказаться у меня между ног, еле движущихся по полу с бинтами. Бросив чистую одежду на кровать рядом со мной, Никита наклоняется ко мне, берёт футболку и помогает надеть её. Когда моя голова показывается из горловины, Пригоршня гипнотизирует мой пульсирующий член.
— Ник-… — успеваю икнуть я, прежде чем тёплый рот со вкусом банановой зубной пасты накрывает мой, а большая теплая рука обхватывает член сразу под головкой и нежно отдрачивает. Левая ладонь, погладив мою щёку, смещается, и пальцы зарываются в волосы, помогая запрокинуть голову и чуть склонить её на бок, чтобы Никите было удобнее сминать мой рот. Когда я размыкаю губы, у Никиты во рту теряется мой дрожащий выдох, а его язык осторожно просовывает кончик, осматриваясь и проверяя, и не встретив сопротивления, заполняет мой рот, лижет и ластится. Пальцы Никиты нежно перебирают прядки моих мокрых волос, кулак трудится над набрякшим членом, и всё это до того приятно, что хочется…
— М-м-м…
Чуть отстранившись, Никита с тревогой смотрит на меня, разобранного его ртом и руками.
— Ты сейчас… мурлыкнул? — спрашивает, выпрямляясь. Я отвожу взгляд, будто мне должно быть стыдно… Член начинает покалывать из-за пропавшей ласки. Я облизываю губы. Это ему должно быть стыдно, Никите. Не мне.
Следующее, что я помню, это я и Никита. Он стоит возле бежевой стены с лианами золотистых роз и внимательно смотрит на меня. Сейчас мы почти одного роста, потому что я балансирую на пальчиках, ведь на стопу опуститься не могу. Мои руки обёрнуты вокруг крепкой шеи, а пальцы перебирают слегка влажные и немного отросшие блондинистые волосы моего дорогого хохла. Я повис на его шее. Мой торс прижат к нему. А Никите словно мало. Он будто издевается, ждёт, дразнит: «Ну же, Химик, я всё никак не пойму, ты меня укусить хочешь или ударить?»
Нет.
Я хочу целоваться.
Я прижимаюсь к нему ртом робко и осторожно, боясь спугнуть, а Никите только того и надо. Он сразу обнимает меня за талию, будто говоря тем самым «Ну наконец-то решился! Я уж заждался тебя, друг!», давая моим ногам немного передохнуть, привлекает к себе, прижимает, отвечает на поцелуй, учит, как надо, — как ему нравится. И я таю в его руках, обмякаю, притираюсь Химиком-младшим к его животу, и Никита одобрительно усиливает, углубляет поцелуй, снова наполняя мой рот своим нежным и тёплым языком. Большие тёплые ладони оказываются у меня на ягодицах, страстно сжимают их и разводят в стороны, а средним пальцем Никита круги на колечке мышц вырисовывает, расслабляя меня.
Правой рукой лезет между нами, мой член нащупывает и отдрачивает в сторону, не давая обмякать, уходить напряжению. И я двигаю бедрами, помогая ему мне дрочить. Вспыхнув, Никита берёт мою ногу и поднимает её, заводит себе за спину и прижимает своим телом к стене, и я благодарен ему за это, ведь сам я не смог бы удерживать её поднятой долгое время. Затем он приподнимает меня, и я обхватываю его талию обеими ногами, нетерпеливо задираю его футболку, оголяя живот, и потираюсь стояком о полоску кожи между кубиками пресса, поторапливая и оставляя влагу. И Никита наконец действует: приспускает штаны с бельём, и его твёрдый член оказывается рядом с моим…
Я был не точен, когда сказал что Никите некого стесняться. Всё не так. Ему нечего стесняться. Его член возбужденный. Он большой, толстый и ровный, с небольшой нежно-розовой головкой, края которой прячутся под крайней плотью. И я не понимаю, как он может нормально ходить с таким большим аппаратом? Как он может прятать его в штанах? Как он не рвёт ему трусы и брюки, возбуждаясь?.. Сразу под головкой член Никиты чуть расширяется, и выходит, что головка — самая маленькая по диаметру часть… и я с желанием потираюсь о Никиту, а сам думаю, как же он во мне поместится?..
— Будет больно. — говорит он, извиняясь.
Я киваю. Знаю. Но я хочу этого.
— Андрей, — зовёт он, привлекая моё внимание, — ты можешь остановиться в любой момент — только скажи.
Я киваю снова. Затем подаюсь вперёд и робко целую Никитины губы.
— Начинай. — говорю, и проклинаю, как хрипло звучит сейчас мой голос. Укладываю голову ему на плечо, и Никита, извернувшись, целует меня в подбородок, подбадривая.
Пригоршня чуть приподнимает меня, и его член оказывается у меня между ног. Никита прижимает меня к себе и чуть-чуть опускает, и я ощущаю его возле своего входа. Его головка тёплая и влажная, и Никита волнообразно двигает тазом, потираясь ею о колечко мышц, будто прося смилостивиться и впустить… А потом он велит мне крепко держаться, а сам спускается ладонями по моим бокам, снова сжимает и разводит мои ягодицы, и я чувствую, как раскрываюсь от этого, и тёплая головка кончиком проникает в меня…
Сперва, конечно, мне страшно с непривычки, и Никита, сокол мой ясный, отвлекает меня, забираясь в мой рот языком и на пробу посасывая мой. Он не спешит, хоть я и чувствую, как возрастает в его паху напряжение. Дождавшись, что мой вход немного расслабится, приняв верхушку головки, Никита опускает меня чуть ниже, а тазом подаётся немного вверх, и его небольшая влажная головка входит в меня целиком. Никита снова останавливает проникновение, давая мышцам расслабиться, оборачивая кончик его члена. Стоит сказать, он не замирает внутри, а слегка покачивается вперёд-назад, чтобы стеночки привыкали к движению и не стискивали Пригоршню-младшего — хотя, наверно, среднего, — так сильно.
Когда язык Никиты покидает мой рот, я ловлю его кончик и целую мелко и мягко.
— Химик, ты готов? — спрашивает хрипло. Я киваю. Готов. Для тебя, мой хороший, — готов.
Никита углубляется в меня, и я зажмуриваюсь от непривычного ощущения распёртости. Напарник прижимает меня к себе, и когда я слышу его влажный и сладкий выдох, то понимаю — он внутри целиком. Я чуть отстраняюсь, чтобы взглянуть на него — разомлевшего и довольного, хоть у нас ещё ничего не случилось…
Придерживая меня под бедра правой рукой, Пригоршня подносит левую к своему лицу.
— Смажу немного. — говорит он будничным тоном и облизывает указательный и средний палец. Ещё не до конца поняв его задумку, я ловлю его запястье и подвожу к своему лицу. У меня во рту скопилась слюна, и я распределяю её по пальцам Никиты, пока он с улыбкой наблюдает. Освободив руку, Пригоршня направляет её вниз. Немного отстранив мои бёдра от себя, чтобы я отставил зад, Никита обхватывает основание своего члена влажными пальцами, прижимает их к раскрытым стеночкам и смазывает их, даря моему телу восхитительные ощущения… А затем, немного выскользнув из меня членом, Никита чуть проникает внутрь пальцами и смазывает там, и я издаю удовлетворённый стон, прижимаясь торсом к его груди.
Вернув руки на мои бёдра, Пригоршня снова разводит мои ягодицы в стороны и начинает легко поднимать и опускать меня, насаживая на свой член, и я дрожу от плавного движения внутри… Он так не церемонился даже с предательницей Марьяной. От воспоминаний их секса мне становится больно. Я прячусь лицом в шее Никиты и вдыхаю его сладковатый запах кожи и пота. Зарываюсь в него, вожу губами и целую, пока Никита натягивает меня нежными толчками.
Чуть отстранившись, чтобы вдохнуть поглубже, всасываю в рот солоноватую золотистую кожу, оставляя свою метку, и Никита, застонав мне в ухо, сбивается с темпа. Головка члена резко вталкивается в чувствительное место внутри моей задницы, и я вскрикиваю, вдруг обмякаю и отчаянно цепляюсь за майку Никиты, боясь упасть.
— Больно? — встревоженно спрашивает он.
Качаю головой.
— Хорошо…
— Ещё раз? — спрашивает он.
Киваю, переводя дух. В затылке пульсирует наслаждение.
— Давай… — хриплю, — в то же место.
Никита толкается снова, но лишь с пятой попытки находит мою сладкую точку, и меня бросает в жар. Я царапаю его сквозь футболку, тесно прижимаюсь пахом к его голому животу и нетерпеливо ожидаю новых атак на мою простату. И когда напарник атакует её снова и снова, я стискиваю зубы, пытаясь сдержать стремительно накатывающий оргазм, пульсация которого больно покалывает головку.
Обхватив шею Никиты левой рукой, я протискиваю правую между нашими телами и сжимаю головку в кулаке, подмечая, что я внизу мокрый, как течная сука… А Никита придумывает для моей смазки полезное дело: быстро собирает её со своего живота двумя пальцами, резко снимает меня со своего члена и, пока мой вход не закрылся, проталкивает пальцы в меня, всё основательно смазывая. Вытащив пальцы, он насаживает меня на свой член, и приятное хлюпанье отдаётся удовольствием в моём взмокшем теле.
Никита постепенно увеличивает скорость и я с удовольствием подмечаю, что эта нравится нам обоим. Он берёт меня в умеренном темпе, и я даже успеваю делать вдохи и выдыхать между его глубокими толчками и давлением на простату. Ощущаю, как его член сильнее набухает, распирая меня изнутри, чувствую, как головка выплёскивает внутрь смазку… Уткнувшись в шею Никиты, безостановочно издаю какие-то звуки: всхлипы, рыки, стоны, бессвязные мольбы ни в коем случае не останавливаться и ебать меня дальше. Даже не верится, что я так и говорю ему: «Ники, еби меня, еби…» Буквы его имени проглатываю, потому что в этот момент Никита проезжает дрожащей перед оргазмом головкой по моей простате, и его пульсация отдаётся в мой собственный член.
Оторвавшись от стены, Никита делает шаг к постели, роняет меня на простыни в фиолетовых цветах и нависает сверху, и я вижу, как потемнели его глаза. Вижу, как он хочет меня.
Пригоршня наваливается, стараясь, тем не менее, не елозить моим телом по постели, чтобы ткань футболки не ободрала раны на спине, и вталкивается в меня на удобной нам обоим скорости. Мои разведенные ноги он сгибает в коленях и надавливает на них, втрахивая в меня свой большой член, пока мой Химик-младший отчаянно выплёскивает смазку на наши футболки.
Никита просовывает руку под мою шею и крепко прижимается губами к моему рту, когда я послушно приподнимаю голову, подставляясь. И в тот момент, когда он втягивает в рот мой язык и начинает посасывать, его член совершает заключительный толчок, и я с громким хрипом вперемешку с низким рычанием выстреливаю ему на грудь. Мой вход конвульсивно сжимается, будто посасывает член Никиты, и напарник замирает внутри, выплёскивая вязкое тепло глубоко в моё тело, наполняя меня до краёв…
Мы не двигаемся целую вечность. Я похоронен под тёплым подрагивающим телом. Никита не выскальзывает из меня даже когда приподнимается на локтях и изучает моё лицо.
— Ты как? — спрашивает, проводя ладонью по моему лицу. Я лишь улыбаюсь, прикрывая глаза, и Никита, задрав футболку, припадает губами к моему торсу, наставляя хаотичные следы. Его укусы слабые и нежные, и я хихикаю, зарываюсь пальцами в светлые волосы и удивляюсь, что они у него всё ещё такие мягкие. — Нравится? — спрашивает, на мгновение отлипнув от моего торса. Не знаю, что он имеет в виду — кусающие поцелуи или светлые прядки, — потому коротко отзываюсь:
— Нравится.
Никита ухмыляется и, выскользнув из меня, отводит колено в сторону и припадает губами к открывшемуся ему дрожащему бедру, оставляя свои яркие сладкие метки.
А я лежу на его постели, взмокший, разомлевший, разобранный… Мой вход толчками выпускает из себя семя Никиты. Лежу, вплетая пальцы в его светлые волосы. Чувствую, как он втягивает в рот складочку кожи между бедром и пахом, и как его большой палец ласково оглаживает пульсирующий вход, размазывая семя. Лежу и думаю, как же мне повезло с Никитой… как же я его люблю.
