Эффект бабочки

      В маленькой тесной комнате было душно. Аль-Хайтам перебирал взглядом потолочные балки: их было ровно 23, если считать центральную, от которой корневой системой тянулись все остальные. Под его кожей нейронные импульсы продолжали гулять по нервной системе, мешая расслабиться.              В Пардис Дхяй ночами было тихо. Дневные шум и суета сменялись комфортным безмолвием, стоило по громкоговорителю объявить о наступлении комендантского часа. Недовольные подростки под окнами издавали свои последние заунывные возгласы, смешивающиеся со звучащими шепотом протестами тайных возлюбленных, вынужденных разбегаться по углам, и все отправлялись скрываться от стражей порядка по домам, оставляя улицы пустующими и одинокими. Умолкали даже птицы, позволяя городу погрузится в тихую дрему до самого утра.              В такие моменты казалось, что ужас и многолетний страх уже ничего не значат. Что человечество победило, несмотря на свалившуюся на мир угрозу, и что они — люди — всегда были выше, чем все невзгоды.              Выше, чем смерть.              Однако Хайтам все равно потерял сон. Он спал чутко и поверхностно, подсознательно он ждал, что оглушающая сирена, похожая на вой, эхом разнесётся по улицам, предвещая опасность. И в этот момент ему придется подскочить, выпить что-то отдаленно напоминающее кофе — его запасы пополнить негде, приходилось довольствоваться подобием пыли с кофейных зерен: дерьмовым аналогом, объявившим человечество своим злейшим врагом, — и бежать в научный центр. Где он, спрятавшись за бумагами и склянками, проведет время вплоть до самого вечера.              Сейчас же Аль-Хайтам не расслышал бы сирену даже прислушавшись.              Интересно, провожали ли сейчас в Пардис Дхяй пустые гробы в скорбные могилы? Сколько еще таких процессий были простой фальсификацией, подменой фактов?              И как долго Аль-Хайтам оставался в неведении, прежде чем его заставили сбежать?              Он посмотрел на свои руки. Не было смысла думать об этом.              

***

             Аль-Хайтам просыпается в кромешной тьме; сквозняк дует сквозь тонкие щели заколоченных досками окон, вынуждая ежиться от холода. Он чувствует себя помято — получше, чем рассчитывал, но хуже, чем мог бы. Кажется, ему удалось урвать несколько часов сна — в те моменты, когда вырубался, прислонившись затылком к стене.              Забавно, что уже как час бодрствующий Кавех выглядит еще хуже, чем он.              Они оба смотрят друг на друга.              Кавех неловко поднимает руку, неуверенный в том, нуждается ли Хайтам в его утреннем приветствии.              — Хроническая депривация сна приведет к снижению когнитивных функций, — Аль-Хайтам равнодушно скрещивает на груди руки.              — А?              Кавех далеко не глуп. Но после бессонной ночи последнее, что он хотел услышать утром — гребанную медицинскую издевку Хайтама. Он закатывает глаза, нутром чувствуя, насколько сегодня будет долгий день.              — Ты отупеешь, если не заставишь себя спать.              — Да пошел ты, — огрызается в ответ Кавех. — Сам-то смог поспать?!              Все хорошие намерения испаряются в тот же миг, и он раздраженно проходит мимо. Его синяки под глазами стали глубже и темнее, и, очевидно, кто-то за ночь совсем не сомкнул глаз.              Быстрые и уверенные шаги архитектора обрываются на середине лестницы. Он не оборачивается, но Хайтам замечает его внутреннюю борьбу по напряженным плечам. Сладковатый запах едва ощущается наверху; на уровень ниже он куда сильнее.              На втором этаже теплее, чем внизу, размышляет Аль-Хайтам, делая шаг вслед за Кавехом, но не настолько, чтобы за несколько часов тело успело перейти с ранних стадий разложения.              Почувствовав движение за своей спиной, Кавех поправляет лямку рюкзака и становится в пол-оборота:              — Тебе нужно забрать вещи?              Аль-Хайтам кивает:              — Я справлюсь с этим сам.              — В таком случае, буду ждать тебя внизу, — бормочет Кавех, смотря в стену, и вновь принимается спускаться вниз. Его рассеянный взгляд избегает темноты коридора, избегает Аль-Хайтама, словно в немом ужасе, что воспоминания о вчерашнем вновь оживут в нем ярко-красным маревом.              Проводив его взглядом, бывший ученый спускается на второй этаж. За ночь кровь успела засохнуть; пару мгновений Хайтам осматривает останки с почти ученым интересом, но в конце концов быстро проскальзывает мимо. Такая природная жестокость была ему не свойственна: обычно он сжимает ножницы с рациональной мыслью о самозащите.              Это нормально. Иногда конечный результат отличается от прогнозируемого.              Под оправдательные размышления Аль-Хайтам собирает свои вещи. Их у него немного, те небольшие пожитки, что он успел сложить в рюкзак перед побегом: пара предметов одежды, канцелярские принадлежности, наполовину заполненный ежедневник, на полях которого красуются формулы и заметки. Он колеблется, смотря на шумоподавляющие наушники. Они были сломаны уже несколько недель как и, по сути, мало чем могли помочь.              Слух у Аль-Хайтама всегда был острым. Из-за этого в Пардис Дхяй было почти невозможно спать. Звуки городской жизни оглушали: тиканье часов, смех за его окнами, свист ветра, стук капель — шум. Но в мире за его пределами спать в кромешной тишине было опасно.              Поразмыслив еще несколько секунд, он складывает наушники последними. В случае чего, их можно будет выкинуть в первую очередь, освободив место под провиант. Не колеблясь больше ни секунды, ученый спускается вниз. Холодный воздух из разбитого окна обдувает его открытую шею, и он резким движением поднимает шарф повыше.              Кавех прекращает задумчиво водить кончиками пальцев по осколкам зеркал, едва в них появляется отражение чужой одежды. Погром на первом этаже был ужасающего масштаба, если задуматься над тем, кто его совершил: искаженные изображения множества их лиц смотрели с пола и всех возможных поверхностей, щепки от столиков и рваная кожа со стульев разлетелись по углам, грязь и пыль смешались с каплями крови и размазанными следами пальцев. То, что осталось от разбитых стекол, старалось запечатлеть в себе последние мгновения перед тем, как люди покинут это место навсегда.              Аль-Хайтам видит отражения ярко-красных глаз Кавеха повсюду.              — Ты готов? — это чисто формальный, риторический вопрос, но архитектор все равно дожидается кивка. — Давай уберемся отсюда как можно скорее.              

***

      Погода к прогулкам не располагает. Бессонная ночь приводит к тому, что его шаг слишком тяжелый и громкий; впрочем, думает Хайтам, причиной тому может быть и висящая на улице тревожная тишина. Он смотрит вперед, выискивая намеки на горизонт за домами, чтобы прикинуть время. Намека на рассвет не обнаруживается. Сбоку Кавех водит фонариком по разбитой автотрассе, разглядывая дорогу на предмет трещин, в которые можно было бы случайно провалиться. Это лишь молчаливое наблюдение, но ученый помнит — совсем скоро наступит зима, дни слишком короткие, и ходить без освещения трудно даже в безопасном городе.              Как Кавех вообще перемещался без работающего фонарика по диким лесам?              — Какой план? — наконец он решает перейти к делу. Слоняться по местности без дела было пустой тратой времени, и наверняка архитектор тоже это осознает. Кавех выключает фонарик, но Хайтам успевает заметить быстрое движение, вызванное светом: змея.       — Надо найти карту, чтобы понять, как отсюда выйти. Ты успел изучить город?       Он благодарен, что мрак приглушает все цвета. Кавех смотрит устало, но пронзительно — таким он всегда был на работе, когда требуется полная концентрация. Сколько он тут уже провел: год? Должно быть, научился отбрасывать все чувства в угоду процессу. Либо делает вид — Аль-Хайтам решает, что вернется к этому вопросу, когда взойдет солнце, и ветер перестанет выть в ушах.       — Мне и здесь было неплохо жить, — он выносит свой вердикт. — Но если пойдем прямо, то вероятно однажды выйдем к центру. Сам видишь, какие-то указатели еще живы, там разберемся, куда идти.       Кавех выдыхает, бормоча что-то про фонари, освещение и неправильное устройство улиц, и жестом руки показывает идти следом. Хайтам натягивает шарф еще выше, оглушая самого себя. Под его ногами хрустит листва в инее, в подошву ботинок втыкаются мелкие камни и отколотые кусочки кирпича. Он бы не удивился, если бы вдалеке поднялась пыль от какого-то разрушающегося здания. Поднимает голову, смотря на небо — за пределами города, ему казалось, все небесные тела должны быть легко различимы, но он видит лишь очертания облаков. Сухо про себя подмечает, что хотя бы не будет дождя.       Они идут не спеша и молча. И вряд ли причина кроется в желании скрыть свое присутствие; впрочем, встретить или спровоцировать еще одно нечто, как вчера, им тоже хочется не сильно. Кавех то включает, то выключает фонарик — яркий желтый свет, пускай направлен не на него, все равно неприятно бьет в глаза, и это в один момент начинает раздражать.       — Неудивительно, что у тебя села батарейка. Не учили так не щелкать?       — Извините, не все видят ночью, — ответно ворчит молодой человек, снова нажимая на кнопку. В этот раз свет попадает на столб с вывеской: половина букв стерта, но стрелки намекают, что когда-то это был указатель. Слабо различимые буквы «ц» и «т» подсказывают, куда им дальше. — Нам направо.       Они сворачивают в нужном направлении. Хайтам снова бросает взгляд наверх — ему кажется, что понемногу начинает светлеть, но еще недостаточно, чтобы ориентироваться без сторонней помощи. Пока Кавех, обгоняющий его на несколько шагов и упрямо не желающий находиться с ним ближе, чем на расстоянии нескольких вытянутых рук, показательно бодро шагает перед ним, он рассматривает новое окружение.       Улицы, ведущие к центру, несильно отличаются от окраины. Здесь дома все такие же невысокие, разделенные небольшими скверами с разбитыми и давно неработающими фонтанчиками. Все те же побитые стекла на первых этажах и заколоченные окна выше; если спрашивать его мнение, то по ощущениям будто здесь побывало куда больше вандалов. То логично — чем ближе к центру, тем лучше условия, и тем больше запасов, которые можно собрать. На некоторых домах висят разрисованные вывески, из какого-то из них раздается подозрительный шум, вынуждающий их обоих притормозить и замереть, после чего вновь все звуки стихают. Не обнаружив никакой опасности, они отправляются дальше.       Когда дома по обе стороны улицы становятся на вид еще более богатыми и, соответственно, еще более обчищенными, небо заметно светлеет. Хайтам предполагает, что до центральных и некогда пешеходных улиц остается немного. Жизнь почему-то ему кажется не такой отвратительной, как несколько часов назад, и он даже задумывается над тем, почему сам до этого не решил исследовать город, как вдруг Кавех вновь открывает рот, выглядя на удивление проснувшимся:       — Ты говорил, что они устроили мои похороны.       — Было такое, — он кивает, не совсем понимая, к чему его спутник решил вспомнить этот разговор. — Редкое явление. Но для всех умерших работников Сабзеруза устроили проводы с гробом и фанфарами. С другой стороны, раз ты жив, то наверняка многие другие тоже. Значит, не умерли, а пропали без вести.       — Да ты гений дедукции, — как-то слишком ровно восхищается выводом собеседник, с каким-то сомнением посмотрев в сторону. — И много с кем простились? — Без понятия. Я видел только твою фотографию.       Он вправду не знает, кого еще объявили погибшими за пределами Пардис Дхяй. Такие шествия нечастые, ведь сотрудников лаборатории, достойных такого прощания, можно пересчитать по пальцам — большинство тихо кремировали, передавая последние слова родственникам, если такие были. Наверное, он тоже удостоился подобной чести, но теперь уже точно не узнает. И не то, что ему был очень интересен ответ на данный вопрос, как и ответ на вопрос Кавеха.       Кавех в ответ задумчиво молчит, и Аль-Хайтам физически ощущает, какие мыслительные процессы происходят в чужой голове.       Тем не менее, никакого остроумного комментария не следует. Кавех убирает фонарик, решив, что посветлевшего за это время неба достаточно, чтобы ориентироваться в пространстве без его помощи. Он кивает вперед, мол, идем, нам дальше. Аль-Хайтам неожиданно осознает, что с выводами он поспешил, и все же не может понять, о чем думает архитектор.       — И сколько ты уже за границами? — наконец произносит Кавех, поравнявшись с товарищем по несчастью. Тот шумно выдыхает.             — Месяц, наверное? Не считал, — его побег был спонтанным, быстрым: уже тогда намекнули, что времени собирать чемоданы у него не появится. — Случилось некое недоразумение с документами, которое вынудило меня… уехать.       — Какое? — в ярких глазах собеседника мелькает какое-то осознание вперемешку с любопытством. — Не поверю, что у прилежного ученого Аль-Хайтама случилось обычное недоразумение с документами. Неужели отчет не приняли? Или работу не дописал в срок?       — Ха-ха-ха, как смешно, — он закатывает глаза, под кожей ощущая иронию, звучащую в его адрес. — Тебя никогда не интересовали мои статьи и бумаги, так откуда же такое беспокойство?       — Ну… Из-за мелочей из Пардис Дхяй не сбегают, знаешь ли, — Кавех смотрит вперед, куда-то в одну точку, явно не видя мира перед собой. — Не сейчас, во всяком случае. Может лет десять назад уезжали и просто так, конечно… Но раз не хочешь, то не отвечай, твое дело. И вообще, смотри, мы пришли.       И действительно, перед ними стоят погнутые столбы, некогда державшие уже сорванную приветственную надпись. Впереди виднеются резные ворота городского центрального парка, ржавые и ледяные, но удивительно крепко закрытые. Напротив находится будто готовящийся к открытию уличный ресторан: некоторые стулья перевернуты, столы отодвинуты поближе к окнам с листовками об акциях к праздникам. Единственное, о чем он может думать, смотря на такой вид — как оно сохранилось спустя столько лет? Город не выглядел совершенно диким и нелюдимым…       — Тебе не кажется, что катастрофа тут произошла не так давно? — заканчивает свою мысль Хайтам вслух. Кавех кивает:       — И вправду. Будь внимателен, днем иногда выходят люди и звери. Даже не знаю, кого стоит опасаться больше.       Впрочем, в пейзаже была одна определенно позитивная вещь: непривычная для заброшенного места новизна и сохранность предметов намекали, что здесь точно где-то должна быть карта. Хайтам решает сначала проверить ресторанчик, понадеявшись, что баннеры на неразбитом стекле являются хорошим знаком. Он оборачивается лишь раз, чтобы проводить взглядом Кавеха — тот подошел к воротам в парк.       Не позволяя себе праздное наблюдение, Аль-Хайтам быстро приближается к ресторанчику и осматривает оставшиеся стулья и столы: они изъедены временем, словно простояли здесь неподвижно пару сезонов. Металлические ножки стульев явно успели пострадать от коррозии. Вокруг столов было пусто, а любая оставленная на их поверхности надолго вещь под влиянием длительных кислотных дождей уже пришла в негодность. Окна, наполовину задернутые потерявшими свой изначальный цвет шторами, не позволяют отчетливо заглянуть внутрь.       Он двигается дальше; ручка у входа в ресторан не выглядит надежно, словно кто-то с силой уже ее выдернул, а после неуклюже прикрутил обратно. Хайтам заворачивает ладонь в тонкий шарф и только после этого толкает дверь. Она поддается — старые петли заунывно скрипят, встречая первого за столь неопределенный срок посетителя.       В воздухе на солнечном свете мерцает пыль. Аль-Хайтам морщится: вокруг все еще остается ощущение небрежности. Красный ковролин проминается под его шагами, несколько стульев и квадратных столов, оставленных хозяевами в спешке, перевернуты, на люстрах все еще висит декоративная ткань. Очень много ткани.       Ресторанчик был в стиле джаз и носил название «Лампад» на поношенной и выцветшей вывеске снаружи. В одном из дальних углов помещения даже располагалась платформа для любого музыканта, который бы осмелился выступить перед публикой.       В ретроперспективе прошлого это местечко должно было быть оживленным, его ярко-красные цвета должны были завлекать туристов, посещающих город впервые. Возможно, здесь даже неплохо готовили. Хайтам прислушивается к окружению.       Тишина умиротворяющая.       Он направляется к стойке метрдотеля, на которой все еще хранятся бумаги с записями о бронировании. Рядом с ними лежат схемы с расстановкой столов в зале. Выбор места Аль-Хайтаму кажется отличным и невероятно удобным: с этой позиции он может видеть весь зал, даже опустив глаза к документам.       После тщательного изучения, он двигается дальше. У противоположной от окна стены расположена барная стойка, винные стеллажи за ней пустуют.       Кавеху бы понравилось, останься здесь хоть что-нибудь, думает ученый, он всегда славился любовью к алкоголю.       Он принимается исследовать стойку: заглядывает под нее, где, как можно было догадаться, раньше хранились коктейльные принадлежности. Когда он выпрямляется после безуспешных поисков, то солнечные лучи играюче падают на кассовый аппарат. Его глаза затуманились от воспоминаний, когда платить можно было одним прикладыванием карточки. Под кассой лежат листы бумаги; несколько ручек, поблескивая на солнце, вразброс валяются на деревянной столешнице. Одна из них уже давно скатилась вниз и лопнула под ботинком Аль-Хайтама, когда он подошел ближе.       Одна бумажка цепляет его пока еще острое внимание. Большая часть листка прячется под кассой, поэтому она оказалась мало подвержена солнцу. Только уголок выцвел со временем, и за него же ученый аккуратно вытаскивает сложенный лист.       Это была карта.       Совсем не идеально чистая, с пометками, обведенными в кружок зданиями, маленькими корявыми буквами над стрелочками, указывающими направление, но на ней все еще были понятные обозначения. Наверняка бармен использовал ее, чтобы подсказывать дорогу гостям.       Привыкнув бережно относится к документам, Хайтам аккуратно складывает ее пополам и убирает во внутренний карман своей ветровки. По пути он заглядывает на кухню, но там ожидаемо пусто.       Он возвращается на улицу. Прохладный ветер треплет его волосы, играет с повисшими концами шарфа, и ему приходится поправить их, чтобы они не перекрывали обзор. Ворота в сад все также закрыты, но и Кавеха нигде не видно.       Возможно, он обошел с другой стороны?       Он не настолько опрометчивый, чтобы звать Кавеха вслух в опасной тишине центральной площади. Закономерно было подумать, что он мог молча сбежать, но архитектор, которого знал Аль-Хайтам, не мог даже пройти мимо бродячей кошки, не погладив ее.       Забор вокруг парка был высотой всего около двух метров с острыми пиками на конце, делающими его похожим на тысячу копий, воткнутых здесь после сражения. Сквозь тонкие прутья виднеются деревья с уже опавшими листьями; оставшийся без тщательной заботы людей сад источает печальное очарование.       Некогда подстриженные кусты роз потеряли свою форму — пушистые бутоны практически полностью опали, оставив бурые лепестки среди шипов, — и разрослись до колючих кустарников, преграждающих дорогу. Трава выросла сквозь трещины в асфальте и на песчаных тропинках, скрывая за собой аккуратный, но крутой берег реки, протекающей через центр парка. У самых берегов лениво дрейфуют доски с бревнами, сгнившие желтые катамараны и наполовину утонувшие бело-синие лодки. Две стороны реки соединяют несколько потрескавшихся кремовых мостов. Даже пустой фонтан, все еще ослепительно белый — вымытый долгими осенними дождями, — порос бледно-зеленым мхом. Вокруг деревьев ветром медленно по потрескавшемуся кирпичу дорожек разлетелись последние листья уходящего ноября.       Сквозь высокую поросль травы Аль-Хайтам замечает золотую макушку. Кавех сидит на мосту на корточках, что-то внимательно поправляя. Зелень скрывает его действия от посторонних не в меру любопытных глаз. Ученый медленно оглядывает территорию, не находя свободного прохода. Похоже, архитектор предпочел перелезть самостоятельно.       Если там не было ничего полезного, Хайтаму не было резона следовать за Кавехом. Карта уже была у него, поэтому он остается ждать, прислонившись к ограде спиной.       — Нашел что-нибудь? — раздается вопрос у него за спиной, следом шелестит трава. Вскоре архитектор цепляется пальцами за железное ограждение — эти тысячи железных копий, — и ловко перепрыгивает через них.              Аль-Хайтам молча достает листок из своего кармана.              — Карта? — Кавех хватает бумагу, раскрывая ее. Его глаза забавно раскрываются, он бросает недоверчивый взгляд на своего напарника, а после — снова на карту. — Отлично, теперь мы можем сориентироваться.              Аль-Хайтам ухмыляется уголком губ и оставляет карту в руках напарника.              — А чем ты был занят?              Удивленное лицо Кавеха медленно вновь становится спокойным. В его глазах мелькает неприкрытая печаль, но он отворачивается прежде, чем Аль-Хайтам успеет ее разглядеть.              — Я просто… — Кавех запинается. Он знает, что Аль-Хайтам мало склонен к романтике. Он знает, что Аль-Хайтам посчитает его чувствительным, опрометчивым, сентиментальным…              Но самое страшное, что он сам знает — Аль-Хайтам будет прав.              — Этот город хорошо сохранился, — вновь произносит он. — Лучше, чем какой-либо другой. А я побывал в многих, уж поверь.              — И что с того?              — Подожди, — раздраженно шикает Кавех. — Когда я искал вход, то заметил, что на мосту есть что-то блестящее. Знаешь, после свадьбы молодожены вешают замочки… даже такой чопорный ученый, как ты, должен знать, что они означают. Оказалось, что весь мост до сих пор покрыт ими. Да, на них облупилась краска, и какие-то даже проржавели, но я все еще мог прочитать имена!              Он оборачивается к ученому, но перед глазами архитектора все еще стоит образ сотни выцветших красно-розовых замков, идеально помещающихся в его ладони. Он сжимает руку, словно все еще может ощущать на ней фантомный вес металла.              Между ними некоторое время стоит тишина. Кавех поднимает взгляд, натыкаясь на задумчивое лицо Аль-Хайтама, и почему-то разочарованно цыкает. Ученый сбоку словно размышляет, не успел ли его напарник сойти с ума за те полчаса, которые они провели порознь.              — Последняя свадьба, на которую я был приглашен, — внезапно прерывает тишину Хайтам, и всякий намек на замешательство тотчас исчезает, — не состоялась, потому что однажды ночью невеста сбежала.              Сбежала.              Аль-Хайтам внимательно наблюдает за реакцией собеседника. Карминовые глаза опускаются обратно на карту. Голос с преувеличенным равнодушием заявляет:              — Вот как? Видимо, тебе совсем не повезло. Должно быть, это очень печальная история.              Хайтам неопределенно пожимает плечами.              — И я определенно не могу ничего об этом знать, — бормочет уже себе под нос Кавех, после указывая на определенную точку на карте. — Это выход из города, который нам нужен. Но…              Он окидывает взглядом тонкий шарф Аль-Хайтама, его ветровку, которая явно не сочетается с морозной погодой, и собственную уже изрядно поношенную одежду. С каждым днем становится холоднее: северные ветра не щадят.              — Нам нужно попытать удачу в еще одном месте.              Его палец останавливается на определенной точке на карте.              Аль-Хайтам вглядывается в точку, замечая маленькую аббревиатуру «тц» возле здания, на которое указывает собеседник. Место находилось недалеко от парка, буквально в соседнем квартале, хотя и не по пути. Он сначала думает возразить, чтобы не терять время, но Кавех выглядит целеустремленным и о чем-то думающим наперед. Признаваться самому себе, что может быть его друг по несчастью в чем-то прав неприятно, но все же он соглашается сменить маршрут.              — Потом не жалуйся, что мы не успеваем покинуть город, — равнодушно произносит ученый, делая несколько шагов вперед. — У нас мало времени.              — Ты мне еще спасибо скажешь, — Кавех в ответ закатывает глаза, тоже уверенно шагая в заданном направлении. Он поправляет сумку с устройствами первой необходимости, ведет отекшим от тяжести плечом и продолжает путь.              Центральные районы города, хотя и явно пострадали от выживших, все еще выглядят достаточно опрятно. Пару раз Хайтам недоверчиво оглядывается, будто ведомый чувством, что за ними кто-то следит. В домах, магазинах и кафе то тут, то там раздаются подозрительные звуки, и осторожный по своей натуре ученый постоянно тормозит. Кавех перед ним, уткнувшийся в карту, наоборот — будто не слышит звуков вокруг. Это вызывает определенные подозрения.              — Не боишься, что за нами следят?              — Если бы следили, то мы бы сейчас не разговаривали, — усмехается в ответ архитектор и притормаживает. — Большая часть этого шума — это ломающиеся балки, стены, полы, мебель. Но, кстати, как ты вообще с такого расстояния что-то различаешь? У тебя же… — и он как-то неловко стучит пальцем по своему уху. Лицо Хайтама в ответ мрачнеет.              — В такой тишине только совсем глухой ничего не услышит, — и, не давая тому вставить и слова, заканчивает: — кто-то вроде тебя.              — Тебя не учили вежливости? Хотя и вправду, о чем это я, с таким то главой факультета, — Кавех отмахивается от мысли. — После того, как поживешь тут побольше месяца, научишься распознавать каждый звук. Впрочем странно, неужели в доме, где ты торчал, не рушилась несущая конструкция? Нет, не странно — это поразительно. Все эти здания простояли столько времени, но ни намека на полное обрушение…              И весь оставшийся путь до этого загадочного «торгового центра» проходит под пламенные рассказы эксперта по строительству про то, как же хорошо выглядит это место. Хайтам даже частично успевает порадоваться, что в какой-то момент голос Кавеха начинает ему казаться монотонным, сливающимся к один долгий фоновый шум, похожий на гул ветра. Мысленно он может порадоваться и тому, что их дорога ощущается совсем короткой: уже в конце пути он видит трехэтажное здание с частично сохранившимся стеклянными стенами.              Кавех останавливается у входа, сначала критично осматривая стекло. Хайтам присоединяется. Где-то его ожидаемо нет, где-то оно отсутствует наполовину. Некоторые пластины идут трещинами, и Хайтам заведомо морщится, представляя режущий слух звон от разбивающихся стеклянных стен. Потом он оборачивается к кратко кивающему чему-то в своей голове напарнику:              — И зачем мы сюда пришли? Я уже видел свое отражение, видеть больше не хочу, — смотря на свое лицо и помятую прическу, рука Аль-Хайтама тянется вверх, непроизвольно поправляя торчащие во все стороны пряди волос. Он выглядит куда крупнее и здоровее стоящего рядом с ним Кавеха. Он будто впервые смотрит на него полностью: заметно похудевший и побледневший, но даже такое не лишило его той знатной утонченности и острой красоты, за которую архитектора запоминали при первой встрече.              — В таких местах нет еды, но зато есть одежда, — Кавех проходит вперед, открывая дверь. Рядом есть механическая, и Хайтам из интереса проводит возле нее рукой, но она не открывается. — Сам же видишь, что холодеет. Или ты собрался в этом проходить всю зиму?              — Ты уверен, что тут одежда еще осталась?              — Конечно, — он уверенно кивает. — Одежду вытащить кучей сложнее, чем припасы. Потому ее обычно оставляют там же, где нашли, забрав только самое необходимое. Идем, тут где-то должны быть зимние вещи.              Торговый центр был похож на любой обычный большой магазин. Три этажа, на которых располагались магазины всех назначений и с небольшим фуд-кортом наверху. Он немного напоминал все центры, которые, будто по единой схеме, были построены в Пардис Дхяй, хотя вывески с названиями отличались значительно. За витринами еще оставались товары всех видов и цветов, что подтверждало слова Кавеха: тащат не все подряд. Вероятно большинство из этих вещей казались бесполезными в мире после конца света.              — Эй, Хайтам, смотри, — он поворачивает голову, и замечает, как Кавех в руках трясет что-то небольшое и мягкое. — Милый, правда?              Это нечто «милое» оказывается плюшевой собачкой. Хайтам был не силен в породах, но игрушка отдаленно напоминала овчарку.              — Милый и абсолютно бесполезный, — соглашается. — Мы пришли за теплыми вещами, положи игрушку на место.              — Какой же ты скучный, — Кавех осторожно ставит обратно на полку плюшевого пса с каким-то тоскливым вздохом.              Они подходят к неработающим эскалаторам. Сначала Кавех проверяет его на прочность, ногой наступая на железные ступени. Никаких подозрительных шумов в старом механизме не раздается, и тогда они по очереди поднимаются на второй этаж. Здесь также грязно и пыльно. По слабой памяти человека, несильно интересующегося шоппингом, Хайтам предполагает, что нужная им одежда должна находиться именно здесь. Кавех выглядит куда более уверенным в здешних условиях.              Они делают несинхронные шаги в сторону первых магазинов, когда Кавех неожиданно останавливается и поднимает руку в жесте, заставляющим автоматически остановиться и самого Хайтама. Спустя пару долгих мгновений он вновь начинает медленно двигаться, и из-за чужой спины, под ногами, ученый наконец замечает, что вынудило того занервничать: огромное красное пятно на грязно-белой плитке. В отличие от следа на паркете из-за контраста и дневного света здесь оно казалось слишком ярким, практически свежим.              Они переглядываются, и Кавех, тем не менее, чуть успокоившись выдает противоположный вердикт:              — Старое.              Каким образом он с такой легкостью выявил это Хайтам спрашивать не спешит, да и повода не появляется: Кавех сам продолжает монолог.              — Во-первых, будь оно свежее, то мы бы узнали это еще у входа. Во-вторых, в таких местах крови всегда много. Особенно засохшей, — он долгим взглядом смотрит вперед, где пыльные стекла витрин отражают друг друга. — Думаю, чья бы кровь это ни была, его здесь больше нет.              — И где оно, детектив?              — В мешке и где-то закопано? Его съел зверь? Растерзал монстр вроде вчерашнего? Знать не знаю, — Кавех хмыкает. Его расслабленная независимость вызывает внутри Хайтама недоумение. Как можно ощущать себя так… спокойно здесь — и неважно, чем это здесь является? — Ты что, никогда криминальных сводок не читал? Хайтам, включи свою железную логику: длинного следа дальше нет, трупа, соответственно, тоже.              Хайтам с некоторым недовольством поджимает губы, но принимает аргументы против. В отличие от вечно ищущего в окружающем мире вдохновения Кавеха у него не было времени изучать что-то не-научное. Да и, если подумать логически, откуда в Пардис Дхяй — в созданном среди обломков раю — могут быть записи о преступлениях? Бешеная система контроля пресекала любые попытки даже мелких краж, так о каком убийстве могла идти речь?              — Не читал. Будь добр обучить, светило архитектурной мысли.              Кавех что-то бормочет под нос, закатывая глаза. Ученому кажется, что звучит что-то про «колючего ворчуна», но допытываться до истины не планирует — это все равно не та истина, что его интересует. Реакция Кавеха, впрочем, забавляет — как будто он отрицает данное ему еще в учебные годы прозвище, словно в нем есть что-то грязное и позорное.              — Как ты вообще себя тут развлекал? Впрочем, ладно. В старых домах можно найти твои излюбленные книжки, газеты, журналы — на самые разные темы. И знаешь, там встречаются сюжеты про всякие преступления… Читаешь и думаешь, как люди раньше жили.              — По-твоему, весело? — Хайтам делает несколько неспешных шагов вперед, подмечая, что чужие засохшие следы ботинок на полу пересекают друг друга. Он насчитывает пять разных, не считая своих.              — Я не об этом? — возмущается в ответ Кавех, проходя мимо и недовольно встряхивая головой. — Это же наш мир, наша… история! Представь, сколько всего исчезло за последние десятилетия. В любом случае, — он ставит руку в бок, — это совершили люди.              В его неожиданно четком взгляде читается то, о чем он уже говорил: берегись их.              Он проходит дальше, словно игнорируя неприятно повисшую неловкую атмосферу. Продолжает бубнить под нос, перечисляя вывески над ним. Хайтам следует позади, высчитывая в отражениях количество шагов между ними — держит четкую дистанцию в шесть шагов. Наконец, Кавех довольно хмыкает и останавливается, рукой показывая на какой-то вход.              — Это то, что нам нужно, — в его ярких глазах загорается азарт, и Аль-Хайтам осознает, что давно не видел такого взгляда у товарища. Подобная радость даже зачаровывает. Кавех умеет быть непозволительно милым, когда ему это необходимо. Хайтам качает головой как-то неверяще: кажется, именно такими словами архитектора описывали в стенах Сабзеруза.              Только на него, по правде говоря, ничего из этого не действует.              — Смотри, сколько классной одежды. А какая яркая! Я такой не видел уже полгода, — и он хватает первый попавшийся в руки шарф, довольно помахав им в воздухе.              Аль-Хайтам смотрит в упор, скрестив на груди руки. Он качает головой, словно не одобряя подход Кавеха к выбору одежды, но признает, что мысль, однако, здравая.              Конечно, какое-либо путешествие в надвигающуюся зиму само по себе безумие. Но мир уже давно перевернулся, утратив границы разумного.              Он опускает взгляд ниже, игнорируя бормотания Кавеха об изысканности и стиле. Одежда разбросана по углам, женская смешана с мужской, белая покрыта следами от ботинок и появившимися со временем желтыми пятнами. Шубы из натурального меха, драповые и кашемировые пальто, изъеденные расплодившейся молью, тихо выглядывали из-под синтепоновых курток.              Одна из них, неброского темного оттенка, привлекает внимание Аль-Хайтама: у нее небольшой пуховый воротник, немного поеденный с одной из сторон. Он подходит ближе, вытягивая ее из горы другой одежды и критично рассматривает: темный цвет в условиях приближающихся метелей явно будет выделяться на белом снегу днем, но подклад у нее теплый, целый. Он щупает ее рукой, проверяя плотность.              — Эй, что ты делаешь? — оглядывается на него Кавех, когда замечает, что Аль-Хайтам сбрасывает свою прилично выглядящую куртку, — явно взятую в Пардис Дхяй, — и примеряет новую.              Под ней Кавех замечает свитер с высоким воротником, достаточно предусмотрительно прикрывающий горло от будущих холодных ветров. Тонкий шарф, завязанный на некрепкий узел, так и остается бесполезно болтаться на шее, такой же серый и хмурый, как выражение лица хозяина.              — У нас не хватит сил, чтобы тащить лишнее, — пожимает плечами Аль-Хайтам, едва морщась от неприятного запаха, исходящего от одежды. Выглядевшие нетронутыми, они все равно источали тонкий запах затхлости. Наверняка потрескавшаяся со временем крыша весенними и летними дождями заливала пол и стены торгового центра, из-за чего вещи, лежащие сверху или, наоборот, на полу, пропитывались сыростью насквозь. — Жизнь дороже, чем какой-то предмет одежды.              Если бы Кавех знал, что он таскает с собой неработающие наушники, он бы наверняка почувствовал в его словах иронию.              — И… тебе совсем не жалко? — Кавех приглаживает несуществующие складки на шарфе в руках.              — С чего бы? Это просто вещь, — Хайтам прагматично закатывает глаза, а после секундной паузы насмешливо хмыкает: — Или ты успел привязаться к своей модной курточке?              Брови Кавеха раздраженно поднимаются. Конечно, подобное ехидство не задевает его, однако, ему все равно захотелось кинуть что-нибудь в лицо Аль-Хайтама. Благо, это «что-нибудь» находится у него под рукой: небольшая железная тележка, чудом не перевернувшаяся со временем, до сих пор хранит в себе всевозможную дополнительную атрибутику от шапок до перчаток. Он хватает первое, что попадается ему в руку, и бросает в напарника по несчастью.              Мягкая коричневая шапка приземляется в широкое плечо ученого, не нанося ему ровным счетом никакого урона. Это не должно быть болезненным, но Кавеху хватает и такой мелочи, чтобы успокоить свое недовольство.              — Конечно, ты прав. Это просто вещи, — он использует насмешливый тон Аль-Хайтама, чтобы подразнить в ответ. — Так почему бы тебе не примерить это?              — Прекрасно, — бесстрастно отвечает ученый и примеряет головной убор. К счастью Хайтама, шапка довольно теплая и на удивление мягкая.              К несчастью Кавеха, она смотрится на нем… неплохо.              Он бы даже сказал хорошо.              Да, хорошо — это подходящее слово для того, чей острый взгляд оставляет глубокие неприятные царапины на творческой натуре Кавеха. Он — архитектор, эстетически подкованный человек искусства, который к своему поражению признает, что даже в старой задрипанной куртке и простой шапке мужчина выглядит более, чем приемлемо. Это просто несправедливо!              Аль-Хайтам подходит ближе, Кавех поджимает губы. Аль-Хайтам тянется внутрь тележки и вынимает пару перчаток. Темно-синих. Его куртка черная, шарф — темно-серый, а коричневая шапка гармонирует с коричневым мехом на капюшоне.              — Нет, нет, возьми другие, — Кавех начинает настойчиво рыться внутри тележки; он позабыл о шарфе, что держал в руках несколько секунд ранее. — Ты не можешь просто взять и оставить эти синие перчатки!              — Но я могу? — Хайтам скрещивает руки на груди. — Какая в этом разница? Хочешь устраивать показ мод для диких животных?              В любящем прекрасное взгляде Кавеха читается презрение вперемешку с согласием: даже у диких животных чувства стиля побольше.              Взявшись за края тележки, Кавех смотрит на Аль-Хайтама снизу вверх, что-то прикидывая и сочетая в воображении. Его карминовые глаза щурятся, а между бровей появляется хмурая складка. Ученый бы сказал, что прямо сейчас в голове его напарника происходит самое настоящее противостояние.              — Что ж, хорошо, — медленно отвечает ему архитектор. Тяжело сказать, какая из противоборствующих в нем сторон победила. — Раз ты уже готов, то я пойду поищу что-нибудь для себя. Я не могу тратить все время на создание твоего гардероба.              Он разворачивается с шумным скрипом подошв, уходя в глубь магазина. В одной его руке сиротливо волочится коричневый шарф в большую клетку, в другой — пара белых перчаток, которые он успел вытащить, пока искал подходящую пару для Хайтама. Теперь он настойчиво хочет найти подходящий к аксессуарам теплый верх, и вскоре молчание зала нарушает скрип заржавевших вешалок и перекладин с плечиками.              — Поторопись. Мы должны уйти до того, как стемнеет, — напоминает ему вслед Хайтам и прислоняется к ближайшей стене в ожидании.              Он сосредотачивается на своем слухе, прикрыв глаза: Кавех не перестает бормотать себе под нос и, за исключением понятных звуков внутри магазина, которые в один момент вновь превращаются в белый шум, весь остальной торговый центр погружается в тишину.