Занятно

      «И как же это я пришёл сюда, сам того не заметив? - оглянувшись по сторонам, бывший студент окончательно убедился в том, к кому вдруг решил зайти в гости - Разумихин... Почему он? Почему именно этот человек?»       «Всё-то человек мимо носа проносит», - пронеслась вдруг его же недавняя мысль, выбивая землю из-под ног.       Раскольников решительно развернулся и пошёл уж было прочь от дома приятеля, как вдруг остановился. Оглядев здание ещё раз долгим, изучающим взглядом, он нетвёрдой походкой пошёл к подъездной двери.       «После прочтения письма я захотел пройтись и, получается, внутри себя отчего-то решил, что нужно непременно навестить Разумихина. А это, однако, замечательно. Что же побудило меня к этому? Ведь должно же быть этому какое-то объяснение. Мы ведь не виделись... месяца четыре уж прошло, не меньше. Почему вдруг сейчас? Это ведь надо, что именно в такой щекотливый момент...»       По ступенькам Родион поднимался до ужаса медленно, словно оттягивая момент.       «А интересно, однако, как он примет меня такого. До этого ведь принимал, да ещё как, - парень одёрнул сам себя и для чего-то перевёл тему, будто стеснялся кого. А, пожалуй, и правда что стеснялся. Себя самого. Но урывок мысли всё же проскочил - принимал меня за милу душу, не каждая девица так примет. И что же он скажет на мысли мои? А я ведь расскажу ему. Да, всё расскажу. Он же любит проблемных. Я когда с трудными детьми сталкивался, ведя уроки, тут же отказывался от работы. А этот ведь нарочно их того охотнее брал, мол, так ведь интереснее! Ну, Дима, сейчас будет тебе интересно, ох, как будет интересно!       И не отвертится ведь никак, бедный. Не сможет прогнать меня, это я наверняка выучил. Никогда не мог прогнать меня, всё наоборот к себе звал. А тут ещё и разлука в четыре месяца... Того и гляди примет меня со всеми моими мечтами и доволен будет к тому же. А интересно и правда...»       Уже стоя у двери, Раскольников всё не решался дёрнуть за колокольчик. Вдруг он вспомнил, что у Алёны Ивановны точь-в-точь такой же, стало быть, когда это будет уже претворяться в жизнь, Раскольников так же будет робеть. Почудился ему вдруг и топор под пальто, и фальшивый заклад в руке; он судорожно дёрнул рукой и тонко вскрикнул, прижимаясь спиной к стене и держась за голову обеими руками. Всего его будто ледяной водой окатило.       «Рассудок... Уже теперь теряю... Что же со мной... Тогда будет? Совсем ведь с ума сойду, даже на этаж нужный не поднявшись... Как же...» - мысль оборвалась, как только дверь с грохотом распахнулась, и Раскольников почувствовал, как его подхватывают жилистые руки и затаскивают в квартиру. Молча, что примечательно.       Только усадив несчастного на диван и отняв руки от его лица, Разумихин всё же радостно выдохнул и крепко сжал в объятиях приятеля.       — И правда ты, Родя! А я уж не разглядел в темноте, смотрю, пальто вроде твоё, вихры твои, да что-то не ёрничает человек, - Дмитрий добродушно рассмеялся, крепче сжимая плечи друга и чуть отстраняя его, чтобы заглянуть в лицо. Родион проморгался и уставился на Диму таким взглядом, будто впервые его видит и понятия не имеет, как оказался в этом месте, - что за лицо, Родя? В бреду что ль пришёл ко мне? Без бреда не пришёл бы, знаю ведь.       Если бы не участливая, сочувствующая интонация, можно было бы счесть фразу за претензию. Но Родиону было ни до того, ни до другого. Он смотрел не мигая прямо в глаза Разумихину и молчал. Тот убрал руки с чужих плеч и нахмурился.       — Заболел, брат? Болит что? Ты не молчи только, я ж не ясновидец.       — Болит. Я сам. Весь болею, - отрывками проговорил пришедший и вдруг опустил взгляд, будто смущаясь. Собеседник его в край перестал понимать, что с ним творится.       — Ну, и такое бывает. Простуда какая, небось? Сейчас проще простого, хотя и жара стоит невыносимая, - Разумихину вдруг и самому показалось, что не то всё это. Не про физическую болезнь Родя так стесняется сказать. Но перебирать психические недуги уж больно не хотелось, особенно учитывая, что это относится к Роде.       — Уж больше месяца я болен этим. И, кажется, не выздоровею, пока не совершу то, чего эта болезнь требует. Скажи, Разумихин, примешь ли ты меня, а? Как считаешь? Готов ли ты к любому моему заявлению? - юноша вдруг пошёл в нападение, будто Разумихин его уже в чём-то обвинил. Карие глаза засверкали, как в лихорадке, руки затряслись. Родион вдруг прищурился и опустил взгляд, - не готов. Вижу, что не готов. Никто и никогда к такому не будет готов.       Раскольников хотел было подняться с дивана, но сильная рука схватила его за запястье и утянула обратно. Разумихин выглядел так, будто спустя долгие месяцы раздумий, наконец, разгадал сложнейшую загадку. Он взял руки Роди в свои и, радостно взглянув ему в глаза, торжественно объявил:       — Я понял, Родя. Понял тебя. Ты открыл в себе довольно неожиданную сторону и, признаться, когда я открыл её в себе, был точно так же на взводе. Это весьма и весьма необычно, но это не приговор! Знаешь, так ведь даже интереснее. Где-то, конечно, сложнее, но в чём проблема сложностей? Мы их усложняем! Сложности умудряемся усложнять, превращаем их в невесть что! Но на самом-то деле... Я подозревал, Родя. Как уж тут не подозревать, когда между нами было...       Раскольников вырвал свои руки из чужих и отвернул голову, как бы не желая продолжать слушать. Но Разумихин решил докончить:       — Короче говоря, Родь, то, что тебе нравятся мужчины, не является болезнью. Не болен ты.       Родион медленно повернул голову обратно к Разумихину. Мелькнувшее в его взгляде искреннее изумление явно не понравилось Дмитрию. Он сконфуженно поджал губы, будто бы стараясь сделать вид, что только что прозвучавшее вылетело не из его уст, и что он в не меньшем шоке.       — Дима, - Дима аж подскочил на месте, когда услышал своё имя из уст Родиона. Когда он последний раз называл Разумихина Димой? Если честно, он даже не помнит, - во-первых, спасибо, ты удивил меня. И я теперь немного веселее. Во-вторых, ты меня неправильно понял, кажется.       Повисло недолгое молчание, во время которого Разумихин успел мысленно заматерить себя с головы до ног за длинный язык. Родион же в самом деле сидел позабавленный, и даже осанка его будто выправилась. Такая милейшая улыбка тронула его губы, что Разумихин, взглянув на него, невольно перестал материть себя.       — Какой же однако сияющий тон у тебя был, - не без усмешки заметил бывший студент, приобретая вдруг в лице те мимолётные и старые, почти забытые черты, пробуждающие в Дмитрие сердечный трепет. Родион глядел хитро, чуть прищурившись, и таким странным это вдруг показалось Разумихину, что он на миг растерялся даже. Но довольно скоро пришёл в себя.       — А то ты не знаешь причины моего счастья, - укоризненно бросил второй бывший студент.       — Знаю, Дим. А ещё я знаю, что теперь это волновать меня не должно. Да и тебя. Что-то ты раскис больно, - Разумихин чуть поник головой, еле заметно. Будь на месте Раскольникова любой другой человек, то даже не заметил бы переменившегося настроения вечно задорного юноши.       Он вдруг вспомнил, до чего интимными были их с Родей встречи после занятий в университете. Не в эротике там штука кроется, как многие так любят опошлять подобные отношения, а в полнейшей гармонии между этими двумя. Каким-то чудом Разумихин смог найти подход к такому человеку, как Родион Раскольников, в то время как другие и смысла в этом не видели. И действительно, на первый взгляд Родион представал совершенно нелюдимым и грубейшим юношей, с которым водиться совершенно не хочется. Но наедине с Димой он раскрывался, распускался, словно цветок. Самый прелестный цветок, какой Дима наблюдал. И пускай об эротике в то время задумывались оба, ничего подобного между ними не было. Чуть больше месяца назад Родион стал ощутимо отдаляться, а потом и вовсе пропал из поля зрения. От знакомых Разумихин узнал, что ему пришлось забрать документы из университета из-за финансовых трудностей. И в тот момент Разумихин готов был биться головой о стену от отчаяния. Почему Родя ничего не говорил ему о своих проблемах? Разумихин хоть и сам питается через раз, но помог бы, чем смог. Это же его Родя! И как найти его теперь? Квартиры его он не знал, да и, в самом деле, имеет ли человеческое право вот так к нему наведаться? Раз Родя за всё время не назвал ему своего адреса, ждёт ли он его вообще? Разумихин многое сможет снести, но если Раскольников прогонит его, он, наверняка, сломается совсем. И взаправду заболеет.       Но сейчас Родя пришёл сам! И, что важнее, решил рассказать о какой-то своей болезни, которая мучает его! Стало быть, доверяет всё же... Ведь так люди доверяющие поступают? Будь у Разумихина на уме какая дрянь, он непременно пошёл бы именно к Раскольникову.       И хотя Родя пришёл сам, он сейчас смеётся над Разумихиным и его чувствами. А знает ведь, точно знает, какого рода чувства у Разумихина, и что смеяться над таким очень жестоко.       — Разумихин, - лицо Димы вдруг оказалось в руках Родиона, а глаза их так приблизились друг к другу, что Разумихин даже прищурился от неожиданности, - я пришёл к тебе, чтобы признаться в страшном. Как думаешь, есть у тебя догадки? По мне можешь что-то сказать? - он чуть отдалил от себя лицо Разумихина, позволяя рассмотреть себя с головы до ног, - можешь сказать, что замышляю? Или всё-таки не прочесть? Нет во мне чего... подозрительного, как считаешь?       Разумихин не сказал ни слова, лишь отрицательно и растерянно мотнул головой.       — А это хорошо. Это положительно, - Раскольников вдруг коротко и странно улыбнулся, взглянув в сторону, но потом вернул взгляд к глазам Дмитрия, - бабку-процентщицу, Алёну Ивановну, убить собираюсь. Топором. Веришь аль нет?       С минуту оба молчали, не сводя друг с друга глаз. Разумихин начал медленно отдаляться, заводя левую руку за спину. Раскольников же чувствовал себя так, словно сбросил с плеч неприподъёмную ношу и теперь, наконец, может сделать полноценный вдох. Он и в самом деле глубоко вздохнул, освежая грудную клетку и голову, прикрывая к тому же глаза. Почувствовал он вдруг себя до того свободным и сам не понял, отчего ощущение такое возникло. И вдруг свободы его лишил Разумихин, накинув одеяло и прижав всем своим весом к дивану. Совершенно не ожидая подобного, Родион повалился, не предпринимая вообще никаких попыток выбраться. И даже потом, когда приятель уже уселся сверху и воспалённым взглядом уставился на него, он не сдвинулся ни на миллиметр.       — Идиот, шутишь ты аль нет?!       — Веришь ты аль нет? - повтор ранее заданного вопроса. Разумихин замер, усерднее взглядываясь в глаза напротив и пытаясь увидеть хоть какой-то намёк на глупый, но всё же юмор. Его не было.       — Что за дурость, Родя? Что за бредни?! Кто их тебе послал?! - на последний вопрос Родион нахмурился, отворачиваясь, словно обиделся чем, - это же надо - «собираюсь». Не в поход ведь какой, а человека рубить! В своём ли ты уме, брат? Нет, если ты думаешь, что я это так и оставлю, то глубоко ты заблуждаешься. Денно и нощно буду караулить дверь этой несчастной старухи, и зарубишь ты тогда не её, а меня, понял? Понял ты меня? Такое ты вынести сможешь?       — Тебя мне незачем убивать, - тихо буркнул юноша, ещё больше раззадоривая Разумихина.       — Что говорит! «Незачем», говорит! А её-то есть зачем, что ли? Цель ведь какую-то отрыл!       — Известно, зачем. Сам знаешь, как мы живём. Проще простого ведь догадаться, что денег мне не хватает, - рявкнул Раскольников, выходя из себя.       — Да вот именно, что проще простого. Да только проще простого и ты - два несовместимых понятия, Родя! Яснее всего теперь я вижу, что причина не в этом, - Разумихин чуть ослабил давление на чужую грудь и сбавил эмоциональный напор. Жаль ему вдруг стало Родю. И страшно за него стало. Этот ведь и правда совершит такое... преступление. Этот ведь что на уме у себя высчитал, так жить и будет, пока не поплатится. А он ведь поплатится. Неизвестно только как: то ли потом сознается во всём и отправится на каторгу, то ли сам на себя руки наложит. Причём второе вероятнее всего. Экая ведь горделивая фигура!       — Правильно видишь! Всё ты видишь, а что убийца я - нет! - Раскольников засуетился под одеялом, изо всех сил пытаясь выбраться, но сил почти не было. Разумихин и с места не сдвинулся, но всё равно умудрялся удерживать его, - караулить хочешь её пойти, что ещё за жертвы? Ради чего? Жаль её тебе, что ли?       — Не её мне жалко, а тебя. Родя, ты ведь рано или поздно сознаешься им. Ну, какая тебе каторга? Ты же человек учёный, разумный.       — Так уж ты в этом уверен, дорогой Разумихин? - Раскольников рассмеялся. Разумихин не разделял его веселья.       — Не был бы уверен, не сообщал бы тебе. Я вижу конец твоей задумки, Родя. Расскажи мне её суть.       Раскольников вновь рассмеялся, но как-то по-жалкому, с ощутимой горечью. Вперив в Разумихина свои чёрные глаза, он начал:       — По моей теории люди, если можно так выразиться, делятся на две категории. Дальше этих категорий ещё множество подвидов, но суть не меняется: есть люди, право имеющие, а есть один лишь материал. Такие, с помощью которых можно продолжить род. Больше они ни на что не способны. Я это не к тому веду, что процентщица ко второй категории относится, и я потому её убить захотел, - Родион тихо захихикал, - нет-нет, я бы даже сказал, что она право имеет. По крайней мере, она свято в это верит, вспомни Лизавету, - глаза на миг ожесточились, но он продолжил тем же ровным голосом, - и вижу в лице твоём вывод один. Нет, Дима, не то. Слушай дальше. Видишь ли, до других мне дела нет. Да ты прекрасно это знаешь. Вечно я на себя смотрю, и критикую лишь себя одного. Мне решительно всё равно, кто какой категории. Я лишь решил узнать, к какой отношусь сам.       — Подожди, брат, что-то я не то понял. Ты говоришь: «право имеющие». Это на что ж право-то они имеют? Людей кромсать? На таких закон есть, ты и сам прекрасно понимаешь.       — Да ведь все нынешние законы предыдущие, старые, десять раз уже нарушили! Все мы так или иначе преступники. В особенности гениальные люди, ведь они выходят за рамки. Потому мы и величаем их гениальными.       — Но ведь убийство... Лишить человека жизни, Родя, хоть немного можешь ты себе это представить? Это ведь высшая жестокость.       — Высшая жестокость?! А когда кобельки друг за другом мучают беспомощную бедную девушку? Один только-только отстал. Вот буквально пару дней назад жизнь стала налаживаться. И второй нагрянул тут же, громом среди ясного неба! Свататься пришёл. И ведь соглашается девушка! Чего ради? Да ради брата своего! План уже на пару с матерью выстроили и уверены до ужаса в порядочности кобелька. А он и рад их надуть как следует. И они надуться рады, аналогично!       На миг Раскольникову показалось, что он теряет сознание. В глазах потемнело, а затем резко стало слишком светло. Теперь он сидел на диване, и ничто не сдавливало его грудную клетку. Тут же явился и Разумихин с чайником.       — Я подумал, одной чашки тут будет мало.       — Точно убью её. Одной несправедливостью больше, одной меньше - никто разницы не почувствует. А теорию свою проверю. Тварь ли я дрожащая, или право имею.       — Никто права такого не имеет, пойми же, милый мой дружок. Неужели не понимаешь?       — Да не юридическое же право, а так, сам себе, так сказать, разрешаешь. По совести-с.       — Так ведь ещё хуже, - теперь Разумихин был в очках. Видимо, Родиона на нормальный срок отключило, что Дима даже решил оставить его ради своих переводов, - если тебе нужно человека убить, да чтоб совесть дозволила... Меня убей.       — Чего? - Раскольников даже растерял напористый тон. Он внимательно посмотрел на Разумихина, совершенно ошарашенный.       — Меня убей, Родя. Я сам тебе позволяю. Прошу тебя, если позволишь так выразиться. Меня, но не её. По совести... должно, наверное, выйти. Я подложу себе в карман записку, что жизнь мне наскучила, нищета заела. Никого в своей смерти винить не желаю. Сам знаешь род таких посланий, что мне тебе объяснять. А ты уж для себя выводы нужные сделаешь и... живи, как только захочешь. Но прошу, Родя, живи счастливо.       Под конец голос его всё же дрогнул, но глаз он не отвёл. Родион долго смотрел на него. Казалось, сначала, что выжидает удачный момент для нападения. Потом, казалось, собирается объявить о том, что вот так грандиозно и совершенно не удачно пошутил. А потом Разумихин, наконец, разглядел разочарование и злость.       — И ты всерьёз подумал, нет, уже наверное решил, что я способен на подобное? К тому же по совести? На одну доску поставил себя и её?!       — Так ведь оба люди, тебе же не принципиально, на ком проверять свою... теорию.       — Я скорее на себе её проверю, чем на тебе, идиот, - глухо, совершенно обречённо.       Только сказав это, Родион запнулся. Голос словно пропал, не дав закончить мысль. А она была. Была, но теперь уцепиться за неё не представлялось возможным, да и уже не так важна она была. Гораздо важнее и весомее, можно даже ярче для Родиона стало осознание, что Разумихин в действительности захотел вот так пожертвовать собой. И ради чего? Вернее, кого.       Себя на кон ставят уже трое. Трое человек, умных и самодостаточных, готовы себя продать за него. Чего он стоит? Да тут ведь та же треклятая арифметика! Три человека взамен на одного. К тому же, он твёрдо уверен в том, что не стоит и одного. Он был зол на Разумихина. А ещё на мать с Дунечкой. Но как же, почему так? Это ведь самая злейшая несправедливость, на которую они идут по доброй воле.       «Убить Разумихина... Да он тоже, что ли, с ума сходит? Как я это смогу?..       Да я ведь за него да за мать с сестрой любого на атомы разложу. О как, по-научному, по-умному сказал, разумный ведь человек. И правда, что за дурость?..»       — Что за возмутительный вздор? - вопрос, казалось, относился всё к той же теме, но тон голоса говорил о том, что Родион уже думает о чём-то другом, - занятно, однако, ты так решил, что мне нравятся мужчины. Спешу тебя разубедить, дорогой друг. Из мужчин мне нравится лишь один экспонат, а все остальные вызывают отвращение.       Разумихин уже точно решил, что сходит с ума. Последняя фраза приятеля его добила окончательно, но он, вопреки эмоциональному состоянию, вымученно улыбнулся. Всё-таки он нравится Роде.