Отлила кровь

      Достаточно уж прошло времени, чтоб привыкнуть к сонному измерению, и после всех событий — будто развалин на месте Эшхолда и той маленькой части выживших, коих удалось спасти, не хватало — снова нагрянула катастрофа: даже это единственное безопасное место теперь предстало разрушенным, разбитым на осколки, истоптанным.       «Во имя Отца» пострадали все и всё, остатки недавно враждующих между собой рас склеились в одном месте — маленьком лагере, залечивая физические и душевные раны, стараясь сосуществовать. Людям столько времени промывала мозги Церковь, и сейчас всё, во что они так верили, встало против них, обратилось пеплом, заросло скинтом. Дорогой Отец, кому молились и кого возвышали, плевать хотел на всех с блаженным Очищением, а они всё никак не могут свыкнуться, и отказаться от веры тяжело.       Время, время, время... Идёт время. И черты Джона — его великолепного альтер эго из параллельной вселенной — укореняются в нём всё больше. И это даёт о себе знать: всё чаще Лололошка замечает за собой более агрессивное поведение, начинает перенимать определённые жесты и действия, присущие Джону, его манеру речи. И ему это абсолютно не нравится. Он не хочет становиться таким же, ему не нравится грубить другим, особенно друзьям. Даже если это всё — мысли в его гудящей голове.       В разговоре с Джоном Альфред мельком затрагивал тему о прошлом Лололошки, о том, что же ему пришлось пережить, что он готов сорваться на любую просьбу, помочь в любой момент, поддержать, выслушать, успокоить. Его настоящая душа — потёмки. А кто бы поддержал, выслушал и успокоил его самого? Всего слишком много, чтобы с этим справился один человек.       Лололошке начинает казаться, что ещё немного — и он не выдержит. Он не помнит всех миров, в которых был, всех, кого спасал, кого называл друзьями и с кем в итоге расставался в очередной и очередной раз. Думается, даже хорошо, что он не помнит абсолютно всего, ведь тогда он бы окончательно рехнулся. ****       Кажется, что он потихоньку сходит с ума — всё происходящее так запутало его, всё произошло так быстро, и, не дав окончательно оправиться от потери Эшхолда, наступил момент, когда пришлось распрощаться с двумя багрянниками. А ведь он обещал Неверу найти Марка. Обещал привести его назад. Обещал, что они встретятся снова. Не встретились.       Его так гложет чувство вины за Мрк'грш'траклара, за сон, за свои мысли, и это даже не действие совиной статуэтки. Им пришлось кантоваться в какой-то пещере, серой, мрачной, холодной. Кажется, скоро и его мысли станут такими же; и тогда наступит полный крах. Согласие отправиться с Харрисом в это приключение оказалось фальстартом: он не подумал, поторопился. Ему стоило взвесить всё, а не принимать такое поспешное решение, он сорвался за ним слишком быстро. И сейчас мучается-мучается-мучается. Мысли разъедают кору мозга, жужжат и мерзко-мерзко-мерзко копошатся там, как термиты.       Он сам по себе добрейшей души человек и готов помочь всем страждущим, но будто ещё немного, чуть-чуть, и его алое сердце выцветет, потускнеет, останется навсегда в стиле чёрно-белого кино конца ХІХ века, и будет наполняться не кровью, а пеплом и сырым дождём, и вскоре его разъест окончательно заражённый скинт, оставив беспросветную, тёмную ночь. Спустится на землю тёмная глубь, Затопив всё погасшим цунами, Сорвутся деревья И звёзды уйдут, Покидая Архейские дали.