stuck

Джисону щекотно. Капля воды стекает по коже, заставляя вздрогнуть. Минхо вскидывает на него недовольный взгляд. — Будешь дёргаться — лишишься последнего своего достоинства. Холодное лезвие снова касается кожи, легко срезая отросшие волоски. Бритва действительно опасная — осознание её остроты пускает по венам порцию адреналина. Одно неосторожное движение и Джисон может лишиться не только достоинства, но и жизни. Однако это его не сильно беспокоит. Он доверяет Минхо на том уровне, который словами не описать. Он бы прыгнул за ним с обрыва, если бы тот сказал, что внизу батут и они точно не разобьются. Да даже если бы Минхо ничего не сказал, Джисон всё равно бы за ним полетел с разбега, не сомневаясь. Поэтому Джисон не сильно долго раздумывал, когда Минхо впервые попросил его не бриться несколько дней. Это была новая ступень развития их отношений, новый уровень доверия, на котором они пробовали то, что может показаться кому-то странным или мерзким. Минхо был немногословен. Он в обычной своей манере, больше похожей на приказ, чем на просьбу, сказал, что хочет побрить Джисона сам. И если бы Джисон не знал его настолько хорошо, он бы не заметил, как покраснели у Минхо кончики ушей и нервно скакнул взгляд на него и обратно на экран смартфона. Он давно научился замечать и понимать настоящие эмоции Минхо. Для всех остальных — коллег по сцене, ребят из группы, менеджеров, руководителей, даже для родителей — его парень оставался не просто закрытой книгой, а закрытой книгой в сейфе на семи замках. Джисон же его считывал, как субтитры в выпуске новостей. Эти несколько слов дались Минхо с огромным трудом. Он пересилил себя, своё смущение и сомнения. Перед Джисоном он обнажал всего себя до абсолютной беззащитности. Во всех возможных смыслах. Он не ждал насмешек или укора, он их и не получил, но как и любой другой живой человек в тайне опасался столкнуться с непониманием. Джисон видел это, потому согласился без лишних вопросов. В первых раз было непривычно и не очень просто заставить тело отдаться в полный контроль другому человеку. Теперь из ощущений осталось только возбуждение. Джисон чувствует, как каждое движение рук Минхо пускает мелкую дрожь по мышцам живота, словно рябь по воде, заметную только для него самого. Лезвие скользит вниз вслед за каплей воды, останавливаясь в опасной близости от члена. Большой палец свободной руки пробегает по голой полоске кожи, проверяя качество работы. — Ты такой сексуальный, когда сосредоточен. — Я знаю. Конечно, он знает. Джисон говорит это каждый раз. Наверно, думает, раз Минхо бреет его так редко, то успевает забыть. Минхо нихрена не забывает. Он помнит всё, что Джисон когда-либо говорил или делал. Он знает все его страхи, болячки, кинки, с закрытыми глазами пересчитает губами все родинки на его теле, все мелкие шрамы и кратеры от ветрянки, проследит пальцами все татуировки — и уже сделанные, и будущие. Вот, например, одна из родинок спрятана под короткими жёсткими волосками. Минхо сбривает их и вытирает лезвие о полотенце. Она крохотная, размером с крупинку молотого чёрного перца, её легко не заметить. Минхо целовал её настолько часто, что для него она выделяется на карамельной коже так же отчётливо, как Полярная звезда в ясном ночном небе. Он целует её слова. Твёрдый член убирается ему в кадык — пока что снаружи. — Я люблю тебя. — И я тебя люблю. Скорее формальность. Они привыкли говорить друг другу эти слова, чтобы не молчать в ответ. «Я тебя люблю» — это не то, что подходит для описания чувств Минхо к Джисону. «Я живу тобой» или «я существую ради тебя» — немного нездорово, но уже ближе. Забавно думать об этом, когда перед носом маячит член. Джисон старается дышать ровнее и не дрожать каждый раз, когда металл касается горячей кожи. Или когда чужое дыхание ласково сдувает раздражение после бритья. Или когда думает, что Минхо прекрасен в своих странностях и они на этой почве замечательно сочетаются. Минхо до сих пор не знает, почему ему так нравится брить Джисона. Возможно, все дело в самом Джисоне, потому что если рассматривать бритьё отдельно от него, то звучит это не так приятно. У Минхо в целом, вероятно, кинк на Джисона. На его спортивную фигуру, на стройные ноги, на маленькую круглую задницу, похожую на персик, на тонкую талию, которую можно обхватить пальцами, на пухлые губы и мягкие щёки, на огромные оленьи глаза, на его голос, на его флирт, на его гиперчувствительность, покорность и доверие. На его самоуверенность и наглость, на его чувство собственного достоинства, на его отдачу на сцене, на его беззащитность и самые тёмные времена, когда не помогают объятия и спасают только таблетки. На его тексты и биты, на его романтичность и любовь к сопливым драматичным историям в песнях, и на всё остальное, что связано с Джисоном — список можно продолжать бесконечно. Если бы Минхо спросили, в чём его предназначение, он бы задумался над тем, сколько репутационных и финансовых потерь он понесёт, если ответит честно — любить Джисона. Смотреть на него снизу вверх невыносимо. Ловить его взгляд, который жадно следит за каждым движением бритвы, видеть блики света от лезвия в его зрачках, замечать, как он напряжён и старается контролировать себя и свою чувствительность, как сжимает в руках ткань покрывала на кровати и глубоко дышит носом. Минхо сбривает последнюю полоску жёстких волосков на лобке, ополаскивает лезвие в тазике с водой и вытирает полотенцем. Поднимается из неудобной для него позы между разведённых ног Джисона и сигнализирует ему перевернуться. Сейчас будет его любимая часть. Брить задницу звучит ещё менее романтично, чем брить лобок, но опять же — это Джисон. Он встаёт на колени и разводит бёдра пошире, после чего падает лицом в подушку, прогибаясь в пояснице. Вот этот уровень доверия. Вот с него Минхо так мажет. Как Джисон открывается перед ним и морально, и физически, доверяет себя полностью своему партнёру. Минхо готов сожрать его на месте, заживо, со всеми потрохами и костями. Заживо он Джисона, конечно же, съесть не сможет при всём желании, но сжать в ладонях мягкие ягодицы, развести в стороны, шлёпнуть, куснуть и зализать — тут его никто не остановит, даже он сам. Джисон взвизгивает и вздрагивает, колени разъезжаются слишком широко — Минхо их поправляет. Ритуал ещё не окончен. Гель для бритья холодный, на контрасте с ещё горячей после душа кожей ощущается ледяным, отчего по спине бегут мурашки. Минхо распределяет его мокрыми руками аккуратно, возможно даже слишком аккуратно, как будто от одного его касания кожа под пальцами треснет по швам, как стеклянная ваза. Это недалеко от правды, ведь Джисон в возбуждённом состоянии чувствительнее оголённого нерва. Не прикоснуться к розовому колечку мышц ощущается преступлением против человечества, поэтому Минхо даже на секунду не задумывается перед тем, как обвести круг большим пальцем. Мышцы рефлекторно дёргаются в спазме от приятного ощущения и тут же расслабляются, сдавая с потрохами Джисона и его получасовой душ, в котором он, очевидно, не только мылся. Минхо прикусывает кончик языка до боли, чтобы отвлечься от мыслей о том, как восхитительно его парень выглядит с пальцами в заднице, когда готовится для него. Чуть крепче сжимает в одной руке бритву, в другой — бедро Джисона, чтобы тот не дёрнулся слишком сильно, и неспеша проводит лезвием по коже. Джисон всё равно дрожит и только сильнее прогибается в спине, втираясь лицом в подушку, чтобы хоть как-то заглушить неприличный скулёж, который вопреки всему рвётся наружу. У Минхо из головы вылетают все мысли и желания, остаётся только осознание на уровне инстинкта — моё. Он не знает, бог ли послал Джисона на его жизненный путь или дьявол, или ещё какое высшее существо, но он благодарен за это до бесконечности. Может быть в прошлой жизни он совершил какой-то подвиг, спас весь мир или был праведником, а может это его личный ад, в котором он вынужден ежедневно страдать от того, что не может в полной мере выразить своё восхищение Джисоном. Он готов сгореть заживо от переполняющих его чувств, если это станет хоть каким-то их подтверждением. Он, кажется, слишком сильно вываливается из реальности, потому что Джисон скулит громче от впивающихся в его кожу коротких ногтей. — Прости, — еле слышно шепчет Минхо, поглаживая полукруглые вмятинки подушечками пальцев, и возвращается к бритью второй половины. Он знает, что за это перед Джисоном не стоит извиняться — они оба любят оставлять следы и метки, Минхо никогда не устанет пиздеть про синяки от массажа или ещё какой херни после того, как его парень, теряя голову от страсти и ощущений, вгрызается в его шею диким зверем. Он прекрасно знает, что в этот пиздёж не верит уже никто, но если он скажет правду, то это отразится не только на его репутации, но и на всех остальных участниках группы, в том числе и на самом Джисоне, а Минхо слишком дорожит своим сокровищем и его счастьем. Более счастливым, чем в постели, Джисон бывает только на сцене в свете софитов и под тысячами обожающих его взглядов. Добривая остаток волосков, Минхо любуется своей работой и Джисоном — тот еле держится на подрагивающих от напряжения и возбуждения коленях, коротко дышит в подушку. На покрывале ровно под ним — мокрое пятно от нескольких капель естественной смазки, упавших с члена. Минхо очарован его восприимчивостью, как и всегда. Они ещё даже не начали толком, а Джисон уже на грани. Приводит его в чувства еле ощутимым шлепком по заднице и отправляет в душ смывать остатки геля. Пять минут тянутся вечность, Минхо успевает отставить подальше нихрена не романтичный тазик с мыльной водой, подготовить смазку и презервативы, подумать о судьбе полотенца и решить пока не убирать его, вальяжно развалиться голым посреди кровати и написать пару сообщений в Баббл про дневную тренировку. Джисон возвращается уже чуть менее возбуждённым и всем своим видом изображает вину. Минхо его не винит, только тянет руку к нему и притягивает к себе, укладывая сверху, целует в покусанные губы и скользит руками по спине, сгребая в ладони мягкую задницу — лучший антистресс в мире. Один палец уже на рефлексе проникает внутрь без какого-либо сопротивления и чувствует влагу, но не скользкую, как от смазки, а просто воду. Джисон рвано вдыхает через рот, практически не прекращая целоваться, подтверждая догадки — случайно кончил, лишний раз засунув пальцы слишком глубоко. Винить его — грех, если бы у Минхо была такая восхитительная задница, он бы ни секунды лишнего времени не провёл со свободными руками. Хорошо, что она у него есть. Пока Минхо отрывается от поцелуя, чтобы набрать смазки на пальцы, Джисон не отрывается от него, скатываясь губами по шее и укладываясь поудобнее, отводит колено подальше. Два пальца входят в него с поразительной лёгкостью, там и три бы вошло почти без труда, но Минхо любит растягивать удовольствие (и Джисона), сосредоточенно дышит, уткнувшись носом в плечо, пока Джисон старательно вылизывает его шею. Проходит ещё несколько минут беспорядочных поцелуев и размеренного, даже монотонного движения пальцев внутри Джисона, прежде чем он снова начинает тихо постанывать и подаваться навстречу. Минхо добавляет третий палец, но вскоре передумывает и убирает руку. — Поднимайся. Джисон еле отскребает себя, уже собираясь слезть, но Минхо ловит его за бёдра. — Ближе. Когда член Джисона утыкается Минхо в нос, он ловит его губами и вбирает достаточно глубоко, почти до горла, оставляя себе немного места для дыхания, просто держит его во рту неподвижно. Четыре пальца вмещаются уже с небольшим сопротивлением мышц, но Джисон без раздумий насаживается на них до самых костяшек, захлёбываясь коктейлем из лёгкой тянущей боли и удовольствия от стимуляции простаты. Минхо придерживает его руками и очередным шлепком побуждает двигаться. Джисон подстраивается под положение поудобнее и с первым же движением издаёт такой стон, что Минхо хочется извиниться перед соседями. Хорошо, что их соседями являются остальные ребята из группы и это ещё не самое страшное, что им пришлось перенести за годы совместного проживания в предыдущих общагах. Джисон набирает удобный для него темп и ритмично качает бёдрами, каждое движение заканчивая стоном опытной порнозвезды. Минхо не любит порно — оно ему и не нужно, но любит голос Джисона, потому что прекрасно знает, что Джисон, в отличие от актёров, ничего не имитирует, он действительно очень чувствительный. Настолько, что на каждую ласку реагирует громко и искренне. Когда ему больше не нужна помощь, чтобы насаживаться на пальцы, Минхо ведёт свободной рукой по животу вверх, прощупывая каждую мышцу под кожей, добирается до груди и резко сжимает сосок под чёрной надписью «Blessed». Джисон сгибается от ощущений и переходит в тональность выше, сжимая в себе пальцы, сбивается с темпа, но Минхо не даёт ему отдыхать — ещё рано. Сам проталкивает пальцы глубже и снова выкручивает сосок. Ему нравится водить Джисона по грани ощущений и разума до тех пор, пока тот не начнёт умолять. Джисон не то что не против, он сам обнаружил у себя этот кинк и ввёл его как постоянную практику, обратив свою гиперчувствительность в настоящие американские горки. Минхо сглатывает накопившуюся во рту слюну, смешанную с натёкшей смазкой, сжимая нёбом головку, и Джисон практически воет, не зная, куда деться от тройной стимуляции. Он выгибается в пояснице и дрожит всем телом, уже готовый кончить снова, но Минхо выпускает его член изо рта и сильно, до боли сжимает у основания, внимательно следя за реакцией. Вытаскивает пальцы из сжимающих их мышц, небрежно вытирает о полотенце и наощупь раскатывает презерватив по своему члену. — Готов ещё попрыгать? У тебя хорошо получается, — заявляет с ехидной ухмылкой, не получая какого-либо связного ответа. Поднимает руку к лицу Джисона, сконцентрировавшегося на дыхании, любовно касается щеки и обводит большим пальцем нижнюю губу, оттягивая её. Капля скопившейся слюны стекает на подушечку, он ловит её и проталкивает обратно в рот. Губы Джисона на автомате смыкаются вокруг фаланги и слегка посасывают. — Малыш, ты в порядке? Джисон сосредоточенно кивает, жмурясь, с громким чпоком выпускает изо рта палец и на коленях отползает дальше, к паху. Минхо любуется каждым сантиметром чужого тела, когда Джисон сам направляет его член в себя и аккуратно опускается, шумно выдыхая через приоткрытый рот. Они трахаются уже несколько лет, начали ещё до дебюта группы, но Минхо никогда не перестанет восхищаться тем, как идеально мышцы Джисона обнимают его член. Они как детальки паззла, прекрасно подходят друг другу ментально и физически. Ему и во времена подтанцовки у разных известных групп не раз перепадало от фанатов, которые надеялись таким образом приблизиться к своим кумирам, но ни с одним человеком он не чувствовал себя настолько хорошо, как с Джисоном. Он знает его любимый темп и сразу же начинает двигаться, как надо. Минхо остаётся только гордиться тем, что он может фактически одним своим существованием доставить парню такое удовольствие, и бесконечно любоваться его реакцией. Джисон теряется в ощущениях и стонет так сладко, что от его голоса слиплась бы жопа. Годы занятий хореографией отражаются на его теле точными движениями, он словно танцует, двигая тазом в чётком ритме, приподнимается и опускается, волнами извиваясь на члене от удовольствия. Он выглядит настолько пленительно, что Минхо не может сдержаться и не скользнуть ладонью по его животу. Джисон отклоняется назад, упираясь спиной в бёдра Минхо и расслабляет пресс, демонстрируя очертания члена внутри. Минхо давится стоном от возбуждения, которое бьёт все рекорды, и накрывает пальцами еле заметный выделяющийся бугорок чуть ниже пупка, пока Джисон замедляется до невыносимости и переносит вес с колен на пятки, открывает вид на такую картину, которая способна уничтожить человечество. Мокрое розовое колечко жадно сжимается вокруг члена Минхо и нехотя выпускает его почти до конца. — Минхо, — рвётся наружу на полустоне, с такой интонацией, что мир перестаёт существовать. — Помолчи ради всего святого, — Минхо почти умоляет, не в силах оторвать взгляд. Джисон скользит вниз, обрушиваясь всем весом, и его голос идеально сочетается с влажным шлепком кожи о кожу, лучше любой написанной им песни. — Мне так хорошо, Минхо… — Закрой свой грязный рот, пока я и его не занял, — почти рычит. Угрожающе, но Джисон не боится его ни капли, точно не сейчас. Снова приподнимается и опускается, срывая голос от удовольствия. Его трясёт, как будто он снова на грани, и за это Минхо его не простит, насильно стягивает с себя, усаживает на живот и опять до боли пережимает член. Джисон в ответ судорожно стискивает его бока коленями и упирается ладонями в грудь, тяжело дыша, почти плачет от режущего удовольствия, рассекающего его тело пополам. Его карамельная кожа от жара и напряжения покрывается мелкими крупинками пота и переливается янтарём в тусклом свете ночника и закатного солнца, сочащегося из щели между плотными шторами. Минхо скользит пальцем по секущимся мышцам пресса и слизывает влагу с подушечки, обманываясь, чувствует соль. Это против логики, он знает правду — Джисон сладкий, как мёд, как топлёный сахар, как загоревший над костром зефир, как абрикосовое желе. Минхо приподнимает его бёдра и влетает в него со смертельной точностью, прошибая всё тело разрядом тока. Джисон не держится на руках и падает лицом ему в грудь, пока его сильно и жадно трахают, в каждое движение, в каждый шлепок вкладывая невысказанные слова принадлежности. Он превращается во что-то нечеловеческое, в непрерывный стон и невыносимое желание целовать, целовать, целовать и целовать. Губы его толком не слушаются, но он скользит выше до шеи, ненадолго присасываясь там, где раньше вылизывал, ведёт носом по грани челюсти и целует, скулит в рот, прижимается ближе, будто хочет слиться с Минхо в единый организм. Чем ближе он к финалу, тем безумнее становятся его поцелуи, неконтролируемые и по-звериному честные. Джисон беспорядочно кусает Минхо в губы, за язык, за подбородок и сочится слюной ему в рот, уже не в состоянии сглатывать её сам. Минхо пьёт его до дна и разбивает на части, наслаждаясь своим творением. Ещё шаг до грани разума, они прижимаются друг к другу так близко, будто действительно склеиваются кожей, кончая почти одновременно — Джисон чуть раньше, Минхо догоняет его через секунду, когда стенки вокруг его члена дрожат в конвульсиях и сжимают со всей силы. Целоваться они не прекращают ещё долго, пока Джисон не приходит в себя и не приподнимается, опираясь на широкие плечи. Пальцы осторожно скользят по шее Минхо и надавливают на свежее тёмное пятно. — Опять синяк от массажёра. — Хороший массажёр, качественный. Все мышцы прорабатывает, лучше любой тренировки. — Где брал? — Где брал, там больше нет. Они глупо смеются и глупо целуются, скромно, как подростки, как в первый раз, будто не нарушили только что примерно все заповеди Библии. — Я тебя люблю. — А я тебя.