Дурные привычки

      Нат не сочувствует окружающим и перестает себя за это винить.       Никогда он этого и не делал вовсе.       А еще Нат хочет, чтобы о нём сняли фильм. Классный такой. Немного трешовый и ужасающий, с хаотичным боевиком, но в целом смотрибельный. Хочет оставить хоть малейший отпечаток в жизни на просвечивающей, заевшей пленке. Чтобы кассета останавливалась на тех молчаливых секундах трезвости рассудка и все вновь начиналось по новой. При очередном глухом выстреле.       Это была бы его биография. Кривая ебень, записанная на разваливающуюся в руках камеру с оборванным ремешком для запястья и треснутым объективом. Хоть и зарекся бы никогда эту хуйню не выкладывать. Название бы было первым пришедшим на ум каламбуром в стиле «чернухи» а в критикующих отзывах было бы приписано «отклонение от канона» и низкие оценки за «неправдоподобность». Нц-рейтинг за размазанные мозги по асфальту и совсем не морально правильные мысли на сорок восьмой минуте фильма.       Компенсировало бы все кульминационная развязка сюжета.       А вот конец был бы печальный.       Только пока неизвестно, для кого именно. Для Ната или для всего мира в целом?       Нилу было бы по большему счету плевать на финал.       Нил у нас работает на взять-сделать-выбросить. Вот и Нат — жертва такого упорного графика работы. Упорно навязанной маминой мантрой об успешном выживании в бегах.       «Даже не думай, Нат» — шепнет на ушко при тускло горящей свечке, пока бок о бок ерзают на одном спальном месте — «Даже не думай, а то погубишь нас»       — Ты снова испортил наш маршрут. Нам это может многого стоить. — Нат перелезает через перила в пустынном парке, чтобы подобраться поближе к воде, и заливисто хохочет Нилу в лицо через плечо.

Я скажу, когда у меня ничего останется.

      — Да в порядке все будет! Я тебя в обиду не дам, паникер. — Слетает с перил кубарем и больно так бьется бронзовой головой об землю, отчего разлетаются в разные стороны крошечные калейдоскопные мерцающие звезды. — Черт возьми, как же...

Не солжешь мне?

      — Тебя ни на минуту одного оставлять нельзя, да?

А смогу ли?

      — Очевидно же.

Есть такая вероятность.

      Нил — греческая непоколебимая статуя: прочный стержень и непробиваемые стены.       Натаниэль — сжирающее пламя: Он — апогей и он же — отправная точка обратного отсчета конца времен.       Нил идеален в своем образе. Воплощение всех перерожденных командующих войсками генералов. В своей несбыточной мечте ломать горы голыми руками и бежать напролом до последнего издыхания. Зажжется спичка, только одним взмахом кинутая на разлитое из канистры горючее, и загорится весь мир в синем пламени.       Идеальный. Не достигаемый апостол на верхних ступенях, до которого биться головой — даже не начало пути. Да и приведет только к большему мнительному разочарованию.       У Нила нет плохих привычек. Кроме близнеца.       «У тебя швы разошлись» — расскажет Нил в вечер пятницы и выльет добрую половину бутылки спиртного на рану. Доигрался в догонялки.       «Как в море корабли» — вымученно молвит из окровавленных губ Нат и отберет бутыль обратно. Касаясь сахарного горлышка для пары оздоровительных глотков.       Нат шутит. Нат говорит. Нат забывает ножи и совсем не следит за патронами в барабане. Нат забывает о расходящихся швах, получая новые раны по ходу. И Нат приходит с повинной в полвторого ночи. Смотрит Нилу в глаза и до безумия глупо-нервно улыбается, но рушится до крошек разума под этим-самым-взглядом.       От него, от взгляда этого летит голова с плеч одним только быстро летящего с высоты гильотины лезвия. Течет горьковатая на вкус кровь и кошмарно так бьет ток под грудной клеткой.       Отвернется полумесяц со срывающихся с языка слов. Проложенной дорожкой скалистого аскетизма обернется карт-бланш прилипающим к вечно бегущим пяткам — маленькой узкой каменистой тропкой. До дошлого, запрелого и погорелого лета.       Нат хватает чужую руку и ведет в расцветающий июнь.       Он не сможет; не сделает этого в новом августе.       — Южная Каролина? — Нил тащит все пожитки в одной сумке и накидывает чужую голову капюшоном.       — Южная Каролина. — Встрепенет плечами от захватившего голову адреналина и запутается в собственных развязанных шнурках.       Нил назначает их маршрут. Нат следует куда угодно. Всегда горячо дыша в чужой затылок.       Каждый день — новый восход. Как детский аттракцион с ограничением: Нат зажигает пестрящие в своем свечении лампочки, снимает ограничители и отворяет маленькую, обросшую мхом калитку внутрь. А Нилу остается только раскачиваться в объятиях своих шебутных-тревогах меняя углы и срезая дороги — и каждый раз, как впервой ему.

Давай дадим клятву, что никогда не оставим друг друга.

      — И что на этот раз?

На чем?

      — Ох, Нил.

На крови!

      Нат тихо хихикает. Немного с ума сходит. Хотя Нил никогда и не считал, что тот был в своем уме хоть когда-то. Крошечные рассыпчатые касания к холодным уколотым пальцам — маленькое все в прикрытых иссиня-черных глазах.       И всего так много в этом тонущем, иссекающем смехе — и жизнь горит за его спиной.       Пока за собственной скрывается частичка гнетущего краха. Их обоих.       — Что-то пошло не так... — Да ладно? С тобой всегда все как-то под косым наклоном. — Я не знаю. Не понимаю, как так вышло. Все ведь было под контролем?       Загнется опять шарманка с бессмысленным лепетом, стекающего потоком из чужой горловины, пока паук, цепляясь своими шершавыми лапками, потянет за кровеносные ниточки вниз — плетет безобразные рубцы на ткани, венах, в чужом разуме. Стоит лишь поддеть неосторожно, и все рухнет, как чертова полоска «домино». Или самая высокая башня «дженги». Прямо к звездам, в ночную пыль. К утешающе ласковым объятиям.       В тяжком вздохе Нила. Расплавится и поплывет по бескрайнему полотну вселенная.       — Я немного облажался... Этого больше не будет... Этого больше не повторится... — Нат останавливается в тесных стенах переулка. Темных. Таких устрашающих на первый взгляд.       Нил же на конце видит свет.       Нат немного пошатывается от снова открытых ран. Его лихорадит. Он смотрит Нилу в глаза. Прямой выстрел в затылок — шальная пуля скользит и пробивает голову насквозь. — Мне, возможно, стоит извиниться...?       — Как давно открылись раны...?       — Да вот уже третий час, как из ведра хлещет! Не находишь это смешным? — Голос дрожит вместе с резаком острой улыбки. — Мне вот смешно! — Падает лбом то ли на бетонную стену, то ли на чужое плечо.

Вот, держи. Подарок.

      — Нат? — Нил ладошкой между выпирающих из-под одежды лопаток проводит. В утешении ли?

Зачем мне твой револьвер?

      — О черт, Нил... Нил, мне так... Так... — Нат вздрагивает от своих же слов или от того, что ему сейчас так холодно? Обхватывает Нила руками, клешнями своими, одежду сминает и дрожит.

В нем я заключил свою душу. Теперь я всегда с тобой. Не позволю тебе его выбросить.

      — Нат... — Нил выдыхает в чужие волосы и опускает руки к талии, туда, где на ладонях отпечатывается кровь.       На струнках полубезумия, под ребрами беспощадно играет кронками ногтей чистый ужас — в нем не останется ни малейшего намека на что-то что было когда-то живым. Останется только ничего в пустоте выцарапанного дна чужого взгляда.       — Мне как-то не хорошо, Нил... Когда это пройдет...? Скажешь мне, а? — В медленных и неуклюжих движениях опускается коленками прямо на мокрый асфальт. Стирает-пачкается-стирает вновь; как привычная спокойная рутина, которой никогда не хватало Нилу. Но ощущается Нату, как примерзкий вкус поворота не туда. И ведь нет больше пути назад — впереди только ждут гнетные язвы. Близнец это знает точно. Спину холодным бетоном греет, ведь тот ему кажется, немного теплее, чем он сам. Но хотелось бы тепла родного. Человеческого такого. — А мне холодновато как-то... Нил, я так... Так хочу... Нил... Нил...       Субтильные нашептывания срываются бессвязным бредом и вырывают все с корнями. Болезненно так. Нил плюхается на холодную землю, прямо подле брата и загребает ногтями как можно больше боли. Чтобы перекрывала все «то», что в тихушно-спрятанное грозит вырваться на поверхность. Мать ведь такому его не учила.       Нил — сжигает все в пылающем огне и сам же в нем сгорает. Он — жалобно трескающийся лес, попавший в эпицентр собственного огня. Он — наблюдатель за руинами собственного, горящего в пламени геенны мира.       Нат — бесконечное сублимирование его личного, вечно горящего пламени.       Единственная дурная привычка. Засевшая под кожицей и уже давно текущая в его крови.       Три на наручных часах.

Я тебя так люблю.

      Два постукивания указательным пальцем по щеке.

Ты не поверишь мне?

      Один взгляд, направленный куда-то за душу.

Абрам?

      Чье-то сердце некрасиво так разрывает в клочья. И летят мерцающие в синеве красные звезды.

***

      Напишут в газетах, промелькнет мельком текст во всех новостях и телевизионных каналах. Как раз после двенадцати часов ночи. Как раз после футбольных матчей.       Девятнадцатого июля, в три тридцать утра. Было найдено тело неизвестного, на вид пятнадцатилетнего мальчика. Ведется опознание личности жертвы.       Но быстро все замянет и утихнет в тихом омуте чертей. Ему там как раз самое место.       Натаниэль облачил свою память потаскухой-горечью оставил после себя горевшую, пахнущую гнилью плоть, револьвер с отпечатком кровавого развода и пустым барабаном. Так же оставил после себя гнетущие чувства за собственное одиночество.       Да так, чтоб Нилу неповадно было. Он то эмоции испытывает.       Оставил так же привкус смердящих слов на прощанье. Только вот Нат и сам не знал, что это будет последним, что он сможет ему сказать. Если бы знал, то впервые подумал бы над словами как следует. А так просто с бодуна ляпнул:       «Так... Ты извинишься за то, что я облажался, а? Мой милый Нил?»       А милому Нилу уже семнадцать лет. Милый Нил заканчивает школу на год раньше в неприметном маленьком городишке Южной Каролины. Милый Нил рвет наволочки и сминает мокрые простыни из-за непрекращающихся кошмаров о кровавом асфальте — трупе, аккуратно прикрытого тряпочкой на экране телевизора. И даже не знать, где он теперь гниет.       А вдруг не гниет? А вдруг, как мама?       Помнит репортаж. Помнит слова свидетелей и прохожих. Слово за словечком, как бессознательная мантра, крутящаяся в голове. Чем-то похожее на то, как крутились в голове слова матери.       «Какой же глупый»       Нил затягивает невинную душу макабр, отдавливает чужое сердце и оставляет гнить.       Барабан был пуст.       А в собственном кармане был только один запасной патрон.       У Нила Джостена только вредная привычка курить. И оставшийся на память револьвер с кровавым отпечатком.