какова цена свободы?

«У нас два варианта: терпеть боль, которую мы знаем, или рискнуть болью, о которой не знаем ничего.» — Его шея покраснела и была вся а царапинах, там почти шла кровь. Он хотел выдернуть себе глотку, задушить. Но не мог. Многочисленные шрамы на теле Осаму горели новым пламенем. Это был настоящий ад. Если бы у него когда-нибудь спросили что такое тот подземный мир, царство. Ад. Он всегда бы ответил только одним словом. Жизнь. Что может быть хуже этого? В том-то и загвоздка: как бы все хорошо не было — всегда все кончиться плохо. А у Осаму вообще никогда не было этого «хорошо». У него никогда ничего не было. Эта граница между адом и раем и является обычным состоянием Осаму Дазая, когда все вроде бы ни хорошо, ни плохо, но… Он не знает, как понять что такое «хорошо», не знает как понять что такое «плохо». Он не верил в загробные сказки, не верил в богов. Но ад и рай? Он знал их лично. Многие утверждают, что ада и рая не существуют, как таковых, что от части правда. Просто все воспринимают эти слова, как то, куда ты попадаешь после момента освобождения, но это вовсе не так. Не существует в мире таких мест, где все стерильно хорошо или плохо. Существуют сознания людей и моменты жизни, состояния. Именно это и будет носить название «рая» и «ада». Вообще, для всех всё индивидуально. Но Осаму думал именно так. Ад — это рутина боли. Когда страдание становится привычным. Когда эмоции переполняют, но ты не можешь их выплеснуть. Рай — это анестезия. Притупление боли, а не её исчезновение. Состояние, где ты слишком спокоен, чтобы кричать. А может, это слишком хорошая галлюцинация, чтобы не верить. Дазай определенно упросит отца уехать раньше. Нужно обустроиться и вся эта фигня. Он его отпустит, конечно отпустит. Но вскоре пожалеет, ведь Осаму не приедет больше никогда. Он думал, что его голова вот-вот взорвется, но он скорее вырвал бы себе глотку, если бы его сознание не решило что пора отдохнуть. Да, он отключился прямо на кухне. То ли из-за количества алкоголя на голодный желудок, то ли из-за перегрузки мыслей. Не важно, главное что это наконец кончилось.

***

Он пробежал, казалось километр, а на деле метров пятьсот. После ноги начали буквально отказывать. Боль была такой, что он рухнул прямо на дорогу, вцепился пальцами в асфальт и, едва дыша, отполз в кусты. До заветного места оставался километр. Они нарочно выбрали его так далеко, чтобы никто не увидел и не прошел. Болело буквально всё. Удары были настолько сильными, что Чуя думал, что не встанет больше никогда. Думал, что почки вот-вот откажут. Да не только они — буквально всё тело. Но выбираться надо было. Отец ещё не очнулся — звонков не было. Чую ещё не повязали. Ну, да, он вложил настолько много силы в тот удар, что сомневался в том, что Поль вообще очнется. Рука, которой он воспользовался для удара была в крови. Нет, не Верлена, хотя, возможно его тоже. Но это был сущий пустяк по сравнению с другими травмами. Дыхание давалось настолько тяжело, что Чуя думал, что оно вот-вот прекратиться. И, так наверное бы произошло, если бы он в один момент не закрыл глаза. Хотелось просто придти в себя, но организм решил другое — рыжий тут же отключился. Нет, он не заснул. Вряд ли бы при такой боли получилось. Отключаться на долгое время было категорически нельзя. Иначе его смелая попытка сбежать точно уж не увенчалась успехом. Какая-то разумная часть его мозга всё ещё работала, так что пролежал он в отключке совсем недолго — каких-то жалких десять минут. Когда его глаза наконец с трудом открылись, он вновь почувствовал эту адскую боль. Но нет, он просто так не сдастся. С трудом поднявшись на ноги, Чуя принялся быстро (насколько это можно было) добираться до заветного места — гараж. Каждый шаг, каждый вдох — как маленькая казнь. Сто метров. Вторые. Третьи. Он не знал, что держит его на ногах. Может, иллюзия света в конце коридора с вывеской «Свобода». Может, хриплый, прокуренный, картавый, до боли незнакомый голос в его голове. А может, он сошёл с ума. Плевать. Главное, что он шёл. Главное, что он всеми силами добирался к этой свободе. Спустя около шести передышек, которые были каждые метров сто восемьдесят, Чуя все же добрался до места спасения. Ему казалось, что он шел вечность, что это никогда не закончится, а на деле — двадцать пять минут. Накахара буквально рухнул прямо рядом с дверь заветного гаража. Благо, он не забыл взять из уже бывшего дома, хотя скорее места прибывания, связку ключей. В том числе там были ключи и для гаража, но сил найти их в сумке, открыть дверь, а затем закрыть и наконец-то завалится на диван не было. Боль прожигала изнутри и, казалось, она создает новые раны и ожоги — настолько сильной она была. Но нет, Чуя не мог просто сдаться и вырубится у подножия гаража. Он не из таких. С трудом шевеля рукой он потянулся к сумке и когда его пальцы сомкнулись на молнии, его ударил новый разряд боли. Чуя скривился и еле слышно зашипел, но сумку все же открыл. Ключи лежали неглубоко в сумке, почти на поверхности и достать их было легко. Вот и всё — первая крупица выполнена. После пяти минут отдыха, Чуя попытался встать. Провал. Как только он оперся на руки и попытался подняться, тело пробрало настолько сильной болью, что он рухнул и почти ударился головой о камни, благо сумка спасла. Клянусь, я бы продал душу дьяволу, лишь бы эта адская боль прошла. Жаль, дьявола не существует. Или мой дьявол — это мой страх? Мои мысли? Или отец? Не знаю, но плевать. Даже если бы дьявол по-настоящему существовал, ему моя душа ненужна была. Кому будет нужна изношенная, побитая и еле живая душа? Да плевать, главное чтобы это мучение закончилось. Я бы предпочел не чувствовать тела, нежели чувствовать его так сильно. Каждый вздох, движение, давались с неимоверной силой. Проще было уже вскрыть вены, но нет. Я не сдамся так просто. Я так терпел столько лет, столько ждал, лишь бы наступил этот момент. Я не сдамся. Не в этот раз. Я выберусь, обязательно выберусь. Это не закончиться так просто, я буду бороться. Слишком долго бездействовал. Слишком долго терпел, чтобы сдаться сейчас. Он попытался встать вновь, игнорируя вновь появившееся жжение в теле. Как только Чуя поднялся на ноги, он едва не упал, но тут же схватился за ручку гаража и повис на нем. Ключи находились в другой руке, но Чуе казалась миссия открыть гараж невыполнимой. Просто подняться на ноги ему далось таких усилий, что Накахара думал, если у него всё же хватит сил открыть гараж и он не свернется от боли, то он просто рухнет на пол в гараже и умрет там же. — Сука, соберись, тряпка. Ты… — из легких вырвался болезненный кашель — не для того, чтобы сдаться…проделал этот путь. Дрожащая и еле движущаяся рука все же вставила ключ в замок. Четыре оборота и вот — его спасение. Первый. Он сжал ключ еще сильнее. Второй. Пальцы дрожа разжались, Чуя свел брови к переносице, но из-за боли быстро расправил. Третий. Пальцы вновь обхватили ключ. Четвертый. Заветный последний. И вот дверь в его рай отворилась. Чуя было не упал, но тут же схватился за стенку. Накахара перешагнул порог и закрыл дверь на ключ. Все произошло быстро и он тут же оказался на диване. Это было настолько хорошо, что он подумал, будто принял что-то из запрещенного. Тело все еще предательски болело, но он уже не обращал внимания. Дрожащей и ноющей рукой он нашел холодильник, а там — бутылку холодной воды. Чуя открыл крышку со второй попытки и с жадностью начал пить, а затем вылил немного на лицо. Холодная жидкость чуть освежила разум и Чуя потянулся за телефоном в спортивную сумку. Вместе с ним он достал сигареты и обезболивающие, покопавшись в сумке. Откуда они там взялись — он не знал. Вообще, он смутно помнил, как собирал сумку. Закинувшись парой таблеток и запив их водой, Чуя набрал заветный номер. Мичизо Тачихара. Нет, не Рюноскэ. Нет, не Липпманн. А именно Тачи. Чуя был уверен на все сто, что отец обязательно позвонит родителям Акутагав и Липпманну. А значит те обязательно отследят сына и дочь, а люди отца отследят Липпа. Таким образом выйдут на Чую и пиши пропало его свободе. Родителям Тачихары и Ичие тоже обязательно поступит звонок, а самим им придется плохо, если они будут сидеть на месте. Мда, ну он и подставляет друзей. Главное — чтобы Хигучи и Мичи сейчас же ушли из дома, желательно захватив вещи. Как можно быстрее. Перед звонком Тачи, Чуя отправил сообщение Ичие и Липпу. «Без вопросов. Собираешь вещи и сматываешь в Токио.» Хигучи точно хватит ума без вопросов и претензий сразу уехать и прихватить с собой Гин. Ну куда она без подруги, тем более им в один университет. С Аку он сам потом разберется. Чуя молил всех богов, лишь бы Липп не был дома. Слишком ему хотелось попрощаться. Ведь это будет его последний шанс увидеть Липпа, иначе они не увидятся больше никогда. Хотя, возможно Липпманн будет приезжать к нему в Токио, но совсем-совсем редко. Он нужен Чуе сейчас. Как никогда раньше. «срочно, ты дома?» Он ждал ответа, как собственный приговор, будто задал вопрос жизни и смерти. А может, так оно и было. печатает… Сердце сжалось настолько, что Чуя подумал оно остановится. Пожалуйста, пожалуйста… — шептал про себя Чуя. Силы на разговор нужно оставить для звонка Тачи. «Да, Чуя. А что случилось?»  Нет. Нет, нет, нет! Он не может… Всё не может закончиться так!  Чуя так хотел почувствовать присутствие Липпа сейчас, почувствовать его взрослые, поддерживающие руки на плечах, его голос. Он отдал бы все деньги мира, лишь бы Липпманн сейчас оказался с ним. По телу пробежал убивающий холод отчаяния, но Чуя быстро собрал себя. Раскисать сейчас нельзя. «уходи, пожалуйста, на время. я потом всё объясню.»  Он переборол себя и открыл приложение звонков. Хотелось написать огромный текст, сказать насколько он дорожит Липпом и что ему очень-очень, невозможно больно, потому что они увидятся совсем нескоро. Чуя нашел нужный контакт. Гудки были самым настоящим адом, пока не послышалось короткое: — Алло… — сонный голос — Че за хрень, Чуя? Почему ты звонишь мне в четыре часа утра?! — Без возмущений. Собираешь вещи и летишь пулей в гараж. У меня проблемы. Точнее, у нас. — Блять… понял, буду через пять минут.

***

Время на часах показывало четыре ноль пять. Мда, отключаться на два часа он не планировал. Осаму всё так же лежал на кухонном столе, уткнувшись в свой локоть. Рядом стояла опустевшая бутылка виски и пустая стопка. Кухня была пропитана запахом спирта и табака, ударявшего в сознание сразу, как только Дазай очнулся. Перед глазами всё ещё всё плыло, но уже не от алкоголя. Он едва пошевелил пальцами руки, а затем дотронулся до шеи. Уже было не больно, чувствовались только шрамы и сползающие бинты, которые Дазай в порыве сдернул с шеи. Приступ помнился смутно, но то, что ему снилось, запомнилось очень хорошо. Дазай стоял на коленях, сгорбившийся, весь в крови посреди того самого мед-кабинета, маленький мальчик. Дазай Осаму двенадцать лет. Не имеющий надежды на счастье и слишком рано повзрослевший. Опустошенный. Уже не чувствующий боль. Не чувствующий ничего. Но тут резкий, светлый, слишком светлый, чуждый свет. Дверь открылась и на пороге стоял мальчик. Такой же маленький, низкорослый. И главное, что запомнилось Дазаю, так это его чудесные волосы. Рыжие, неправдоподобно рыжие. Просто божественные. Лица не было видно, а может его и не было. Просто пятно. А именно то, что вывело Дазая из сна, было всего одно слово. Когда тот загадочный мальчик позвал его по имени — точнее по странному сокращению «Саму», Дазай проснулся. Это было обиднее всего — хотелось посмотреть на эти чудесные волосы дольше. Цвет огня, напора, целеустремленности, определенности, цели, жизни. Того, чего у Осаму никогда не было. Впервые после приступа Дазаю снится хороший сон. Может, это знак? Хотя, скорее пьяный бред. Иллюзия спасения. Осаму надеялся, что отец сегодня будет на сутках — не хотелось чтобы он снова увидел его таким, не хотелось просто видеть его. Клоун. Клоун, да? Пора прекращать этот цирк. Теперь новая, взрослая жизнь. Дазай кинул бутылку в мусорку, убрал стопку и привел себя в порядок. Он бы мог выкинуть опустевшие виски на улице, но зачем? Пусть отец увидит. Пусть видит, что теперь не влияет на него. Пусть мучается. Похуй. Нарочно не протертый стол от виски, липкие следы, окурки, случайно опавший на стол пепел. Идеальный вид кухни отброса. О да, отец точно будет в ярости. Чудесно, два-один, Мори. Ну и кто теперь в выигрыше? Скоро ты выкинешь свою спокойную и идеальную маску. Мой триумф. Ну, а пока можно медленно под мою любимую песню опустошения, уже знакомую до костей, собираться. Туда, где все чувства сходятся к одному. Туда, где даже опустошение заменяется кое чем по-лучше. Быстрый душ, новая одежда, уложенные волосы. Из обязательных атрибутов сигареты, обезбол, телефон и прочее. Такси и место назначения — местный стриптиз-клуб «Tragic city». Пилоны, яркий, неоновый свет, бар, туалеты, лестница в приватные комнаты. Всё вроде как обычно, но… Перед входом в клуб, Осаму скурил две сигареты. После вошел и поздоровался со всеми. Он частый гость там, постоянник. — Приветствую, мой наилюбимейший бармен. Мне как обычно, — подмигивая и расплываясь в ухмылке, сказал Дазай. — Привет, Дадзай. Ну и какой у тебя сегодня повод? Опять просто повеселиться? Или в этот раз мы уже празднуем твой отъезд? — улыбаясь и протирая стакан спросил бармен. Синие волосы, зачесанные гелем назад, татуированная шея и руки, на лице тоже пару татушек и много-много пирсинга. Куда с таким видом еще могут взять, кроме как в стриптиз-клуб? На вид достаточно симпатичный, смазливый паренек. Типаж Осаму? Да нет. История их знакомства достаточно интересная, но вспоминать ее Дазай не планировал. — Отъезд? Нет, думаю не сейчас. Но я обязательно зайду перед ним. Когда на столе уже наконец-то появился напиток, а под стаканом два маленьких зип-пакета. Дазай быстро кинул их в карман, а напиток выпил залпом.  После череды четырех напитков, Осаму закидывает половину содержимого одного из пакетов. Действие происходит быстро. Он идет к зоне с пилонами. Много девушек, танцев. Под действием вещества, Осаму чувствует себя королем. Быстрый и мощный выброс дофамина, повышенное половое влечение.  И вот одна из девушек усаживается ему на колени, он запускает свои пальцы в ее густые, огненно рыжие волосы. Шепчет что-то ей на ухо, она весело смеется и закусывает губу. Руки блуждают по всему ее телу. Она прижимается к его груди и проводит руками по шее. Он осторожно убирает ее руки. Кладет пару купюр ей в руку и ведет в приватную комнату. Кладет ее на кровать. На постель падает два зип-пакета, она переводит взгляд на них.  — Чем балуешься, красавчик? — она закусывает губу и смеется, стаскивая с него футболку. — О, это экстази? А второе что?  Осаму затыкает ее грубым поцелуем, затем закидывая оставшийся порошок другого пакета. Рыжая не медля ни секунды притягивает его, тем самым перенимая немного наркотика себе. Наркотик на пике, как и Дазай. Он больше не может ждать. Руки дрожат, из девушки вырывается приглушенный стон. Он стаскивает с нее верх костюма, расстегивает свои джинсы и избавляется от остатков ее одежды. Девушка вновь кладет руки ему на шею и страстный взгляд превращается в слегка вопросительный. Она наверняка почувствовала шрамы — те что не перекрывают бинты. Дазай слегка грубо хватает ее руки и перемещает их на свои плечи. — Шея — табу, — шепчет он ей в разгоряченную кожу ключиц. Осаму рвано и грубо целует, иногда прикусывая и оттягивая кожу ее ключицы. Во время этого вводит в нее два своим пальца, из-за чего с губ девушки срывается стон. Он не нежен, никогда, но и не переходит грань. А зачем лишние нежности? Он, безусловно, уважает девушек и любит, они прекрасны, но это стриптиз-клуб. Не думаю, что девушкам здесь важнее нежность, нежели деньги. Когда так называемая разминка закончена, Дазай не церемониться и вставляет сначала на половину. Рыжая прогибается и звонко стонет. Она шепчет что-то, но Осаму ничего не слышит. Он начинает двигаться. Сначала медленно — дает ей привыкнуть. А когда она уже разогрета — переходит во вкус. Быстрые, рваные и совсем грязные движения. Прикосновения. Девушка стонет достаточно громко, но слава шумо изоляции. Горячо, влажно. Дыхание Дазая сбивается, как и у его (на сегодняшнюю ночь) спутницы. Кожа покрывается легким слоем пота. Последние, финальные толчки и он с приглушенным стоном кончает. Обмякшая девушка наконец расслабляется и восстанавливает дыхание. В таких клубах как этот — то есть с возможностью приватных услуг — большинство девушек принимают контрацептивы и в таких комнатах всегда есть средства защиты, что он и использовал. Дазай смутно помнил, что продолжалось дальше, но был уверен что девушке очень понравилось, судя по отметине помады на его плече и разгромленной кровати. Денег осталось достаточно меньше — он вывалил не хилые чаевые. Ну, она заслужила. Когда Осаму проснулся, а поспал он совсем недолго — время было два часа ночи, он заметил, что в зип-пакете с экстази, было меньше наркотика. Интересно, она приняла или он? Ну, это неважно. Второй пакет, где ранее был метамфетамин — был пуст. Осаму быстро натянул джинсы, закинул в карман пакеты и остальные свои вещи, что были на кровати или на полу, а затем вышел из комнаты. Наркотик, а точнее его осадок, еще оставшийся в крови делал свое дело, именно поэтому Дазаю было чуточку легче. Он с необычайной непринужденностью спустился по лестнице, поправляя волосы и прошел к бару. Там всё еще стоял Эллиот. — О, Дадзай, как ночка? В этот раз тебе неплохая штучка перепала, — проговорил бармен, подмигивая. — М, да, Элл. А ты чего девушек оцениваешь, я думал, что ты по парням, — Дазай нереалистично улыбался. И как еще работники не поняли про нарко торговлю в клубе? Хотя, может все знают и просто всем все равно. — А почему я не могу восхищаться девушками, будучи геем? Они тоже прекрасный пол. Ну, ты сейчас домой? — Да, куда ещё? Скоро уезжаю. Возможно, это был мой последний визит. Удачи, Элл, — подмигнув сказал Осаму. — Э-эй! Какой последний визит? А как же прощание? Я бы хотел проводить тебя как следует, — Эллиот закусил губу. — Оглянись, сколько много прекрасных парней. Уверен, все они не будут против, если ты им отсосешь. А я? Ну, в другой раз, в другой раз. Эллиот что-то еще щебетал, но Дазай уже не слушал. Он вышел на улицу и холодный, ночной воздух ударил в лицо, остужая мысли. Всё же ночные улицы Великобритании достаточно красивые. Осаму достал из кармана пачку сигарет и зажигалку. Шоколадный чапман — его любимые. Закурил одну. Прохладный воздух и стакан воды, что он выпил перед уходом, а также умыл лицо, почти выводили наркотики. Куда же я скатился? Надеюсь, хоть университет заберет у меня время на всё это. Нужно прекращать эти перепихоны и наркотики. Всё, Осаму, взрослая жизнь. Чтобы не захлебнуться собственными мыслями, Дазай достал телефон, заряд которого почти кончался и отправил сообщение Фёдору. «Когда уезжать собираешься?» Пока Дазай ждал ответа, он окинул взглядом ночные, мрачные улицы. Совсем скоро он этого всего больше никогда не увидит. К лучшему, наверное. Давно пора сменить обстановку, тут слишком… пусто. Может, университет подарит хоть какие-то эмоции? Хотя, это навряд ли. Что вообще способно доставить хоть какие-то эмоции, такому человеку, как Дазай? Из череды мыслей его вывело уведомление на телефоне. «Неделя. Билет уже куплен. А ты?» Быстро перебирая пальцами по клавиатуре, Дазай тут же отправил ответ: «Ну ты, предатель. Опять меня одного оставляешь? И что мне делать в самолете?😭 Я же сума сойду!! Я через дней пять. Не вижу смысла задерживаться тут дольше. Может, вообще раньше.» Сигарета дотлела до фильтра, Дазай кинул окурок на асфальт и придавил его носком кроссовка. И что ему придется делать те тринадцать часов? Мда, перелет из Лондона в Токио придется самым ужасным из рейсов Осаму. Самый оптимальный и верный вариант — не спать дня два-три перед самолетом, чтобы проспать весь рейс. Иначе поток нескончаемых и не совсем приятных мыслей уж точно сведет его сума. А самое худшее развитие событий — начнется приступ. Это если лететь уже с негативным настроем. Но это маловероятно. Тут пришел ответ. «Ты то? Разве это не произошло еще давно? Мне кажется, что ты точно найдешь чем заняться. Познакомься с кем-нибудь, ей богу.» Понимая, что диалога дальше не получится, Дазай выключил телефон и положил его в карман. И почему никто не может понять его? Хотя, наверное, чтобы кто-то понял его, он должен понять себя сам. А это у него вряд ли получится. Тринадцать часов. Ебанных тринадцать часов наедине со своими мыслями. Наедине с собой. Это звучит настолько страшно, что стоит повеситься. Никто не захочет болтать с Осаму все эти тринадцать часов. Серьезно, он лучше бы спрыгнул без парашюта. Но никто не даст ему это сделать. Алкоголь нельзя проносить в самолет, так что избежать столкновение со своим мыслями не удастся. К тому же, силы далеко не равны. Он и часа выдержать не может, а тут целых тринадцать. Может, и получиться подцепить такого же болтуна. Но на тринадцать часов? Вряд ли. Да, всё-таки вариант со сном самый лучший и рабочий. Главное не отрубиться в аэропорту и не пропустить самолет. С этим он разберется потом, а сейчас стоит ехать домой. Вызванное пару минут назад такси уже подъехало.

***

Пять минут Тачихаре явно не хватило и Чуя это знал с самого начала. Поэтому, лишь бы притупить боль, уже, к счастью, не физическую — бешеная доза обезбола делает свое дело, Чуя потянулся в сумку за самой сокровенной вещью. Он ведь так и не посмотрел подарок друзей. Накахара надеялся, что теплые воспоминания унесут его сознание подальше от недавно произошедших вещей. Достать коробку ему стоило, казалось всех оставшихся сил. Она была завалена грудой одежды и прочего барахла, поэтому поддаваться не собиралась. Пальцы то и дело соскальзывали с краев коробки, поэтому вытащить получилось только с четвертой попытки. Оперевшись на потрепанную спинку дивана, Чуя принял сидячее положение и поставил коробку себе на бедра. Крышка открылась и первое, что он сделал — включил гирлянду. В глазах тут же начали тлеть маленькие искры. Искры надежды и тепла. Неяркий свет озарял теплый блеск в глазах Чуи. Тот, что последний раз блестел именно тогда, когда он впервые держал эту коробку и искренне благодарил Акутагву. Тот, что с таким рвением пытался потушить отец все эти годы. У тебя не получилось, тварь. И не получится никогда. Кончики пальцев неосознанно прошлись по фотографиям, очерчивая в его глазах силуэты и лица его самых дорогих людей. Лучиков света. Искр. Именно всматриваясь в эти нелепые, но совсем живые и искренние фотографии и лица, Чуя наконец понял, что это за свет был в конце коридора. Вывески «Свобода» не было — были фотографии и настоящий блеск в глазах. Тепло медленно разливалось по телу, проходя нарастающими волнами, почти стирая приглушенную боль и воспоминания этой ночи. Три фото из клуба: все уставшие, но с искренними улыбками, обнимающиеся. Но одном Тачихара, Акутагва и сам Чуя обнимают друг друга за плечи. Рюноскэ как обычно не щедр на эмоции, но в глазах отчетливо проскакивает искренность и забота. Тачи как обычно улыбается шире всех, даже через фото он передает эту бешеную харизму и напор. Чуя улыбается сдержанно, но совсем живо и искренне. Другое фото: теперь компания вся вместе. Счастливые, настоящие, живые. Как будто из не заботит ничего, кроме друг друга. Тут много разных фото и каждая со своим характером и атмосферой. Дикой энергетикой, передаваемой даже через бумагу. Каждая, с своим характером. И в очередной раз Чуя думал, как бы было прекрасно, если бы они были обычными подростками. Если бы им не приходилось каждый день жить в страхе. Если бы их кожа и душа никогда не чувствовала насилия и побоев. Если бы они все не выросли раньше времени. Что бы было тогда? Но сейчас это неважно. Не стоит думать о невозможном. Когда с отделом фотографий было покончено, Чуя перевел взгляд на содержимое самой коробки. Пять разных конвертов. Едва посмотрев на них, можно сразу понять кто его отправитель. Все конверты такие же разные, как и они сами. Но также связаны. Первый слева точно был от Хигучи — с милыми наклейками котят и любимых групп Чуи, с разными рисунками и заштампован розовым блестящим воском. Надо же, там даже есть наклейка фотографии Чуи и Ичие вдвоем! Когда, где и как они успели их сделать? Это выглядело настолько чувственно и замечательно, что у Чуи перехватило дыхание. Ну зачем? Зачем? Просто зачем они так постарались ради него? Несмотря на всё что произошло, Чуя сейчас был самым счастливым человеком на планете. Мда, сколько же теряет отец, придавая ценность только деньгам… Мысли об этом тиране были быстро изгнаны, хоть и не до конца. Рыжий дотронулся до конверта и на одну секунду подумал, что это всё не по-настоящему. Серьезно, как ему могло так повезти? Он держал этот, казалось, обычный бумажный конверт, как что-то настолько драгоценное, будто одно неловкое движение, и конверт рассыпется в пепел. По краям конверт был обклеен декоративным скотчем, на всей поверхности конверта были разные милые наклейки с котятами, парочка наклеек с любимыми исполнителя и Чуи, а также были разные рисунки. В некоторых местах конверт был украшен надписями черной ручки. В левом нижнем углу было красивым почерком выведено: «Кому: любимому и самому лучшему другу Чуе🫶 От: Ичиё Хигучи:)». Чуя пробежался глазами по каждой надписи, внимательно всматриваясь в каждую буковку. «Сделано с любовью и искренностью!»; «С днем рождения, дорогой!!!»; «Этот котенок такой же милый, как ты, когда злишься;)» и стрелочка к действительно милому, хмурившемуся котенку. Пальцы едва задрожали, но в этот раз не от боли. Раньше пустое пространство внутри Чуи, теперь заполняло тепло. Его рот слегка приоткрылся, но слова сейчас не требовались. Вряд ли слова и было возможно описать восторг Чуи. И это только первый конверт. Он его даже еще не открыл. После анализа мелких деталей, Чуя перевел взгляд на наклейку-фото, что красовалась посередине конверта. Хигучи и Чуя обнимаются и улыбаются своими самыми искренними и живыми улыбками. Фотография по краям разрисована сердечками и звездочками. Всё в духе Ичиё. Он аккуратно поддел засохший воск так, чтобы он не потрескался и открыл конверт. Внутри лежало несколько бумажек, а также бархатный мешочек. Чуя достал самую крайнюю бумажку. Бумага оказалось плотной. То, что оказалось нарисовано на листе, заставило дыхание Чуи на мгновение прекратиться. О боже, это действительно рисунок. Не просто рисунок — произведение искусства. Шедевр на миллион долларов. На бумаге были аккуратно и до невозможного красиво вырисованы шесть фигур. Шесть лиц. Липпман, Акутагва, Чуя, Гин и сама Хигучи. Они стояли рядом, в обнимку. Рисунок передавал характер каждого. Тачи — как самый активный и эмоциональный из всех, стоял посередине и улыбался до ушей, обнимая за плечи Чую и Акутагаву. Справа от Чуи стоял Липпман, со своим как всегда сдержанным, но добрым выражением лица. Его рука находилась на плече Чуи. Акутагава, стоявший слева от Тачи был как всегда серьезен, но в его взгляде читалось едва уловимое счастье. Слева от него стояла Гин. Копия своего брата — сдержанная, но уголки ее губ были подняты чуть вверх. Рюноскэ чуть приобнимал сестру, она отвечала тем же. Рядом с ней стояла Ичиё. Она улыбалась так наивно, так солнечно и искренне, что уголки губ Чуи дрогнули, но тут же опустились. Разбитые губы давали о себе знать. Сам Чуя на рисунке выглядел нереально счастливым и улыбался. Улыбался. В его глазах читалось неумолимое счастье и искры. Последний раз он выглядел так, кажется на свое день рождение. В том самом клубе. Может, не так счастливо и невинно, но всё же. А действительно счастлив он был по-моему… никогда? Хотя, может тогда, когда в его жизни присутствовали и другие до сих пор важные и родные ему люди? А может, когда мама была жива. И не только она. Глаза Накахары заблестели от слёз. Тогда он сомкнул веки и из глаз полилась соленая жидкость, обжигая свежие раны. Дрожащими пальцами он вытер слёзы и убрал картину обратно в конверт. Следующей бумажкой оказалась открытка. На лицевой стороне было множество стикеров и рисуночков. Цветочки, сердцечки, солнце, птицы, музыкальные пластинки, наушники Чуи и его спортивная сумка — всё это красовалась на обложке открытки. Прямо по центру красовалась надпись: «С днём рождения, рыжий!» Чуя дрожащими и изуродованными пальцами открыл открытку. Всю внутреннюю часть занимал красиво написанный текст, а по краям также красовались рисунки. Чуя принялся читать. «Дорогой и мой самый лучший друг, я поздравляю тебя с этим чудесным праздником! Ты даже не представляешь, как я рада, что мы познакомились! В этот день, я хочу чтобы ты забыл о всей боли и бедах и провел этот день хотя бы на чуточку счастливее. Очень хочу поблагодарить тебя за всё. Спасибо тебе за бесконечную поддержку и прекрасные, а главное — рабочие советы, ты всегда мне помогал найти выход из любых ситуаций! Спасибо, что ты всегда можешь поднять настроение, что с тобой можно поговорить на любые темы. Ты правда очень хороший, а главное — искренний человек! Мы все тебя очень любим. Помни: ты никогда не заслуживаешь той боли, которую получаешь. Мне жаль, что жизнь так обходится с таким прекрасным человеком, как ты. Но я уверена, что совсем скоро в твоей жизни начнется светлая полоса! Спасибо тебе за всё, рыжик!» О господи, эти слова… Чуя, конечно, знает и привык, что Хигучи достаточно эмоциональна и часто говорит всякие нежности, но… Сейчас это, наверное, именно то, что ему нужно было. И откуда они узнали что нужно писать? Накахара втянул воздух сквозь зубы и сделал пару глубоких вдохов, чтобы успокоить сердцебиение. И вот эту прекрасную девушку он подставляет? У неё могут быть проблемы из-за него, она всегда это знала. Они все всегда это знали. Но всё равно оставались рядом. И за какие такие заслуги он заслужил этих людей? Чуя аккуратно вернул открытку на место. Дальше лежал маленький бархатный пакетик. Он открыл его и там оказалась флешка. Обычная бирюзовая флешка. Рыжий сначала нахмурил брови — не понял. Потом перевернул её и на другой стороне оказался листочек с надписью, приклеенный скотчем. «От Хигучи и Гин, послушай.» Он обязательно сделает это, но позже. Сейчас негде, да и конверты других посмотреть тоже хочется. Следующим лежал конверт Акутагавы. Оформление на этот раз было максимально скромным — в духе Акутагавы. В левом нижнем углу подпись: «С днём рождения, Чу.». Также была одна наклейка луны и рыжего кота. А почти посередине красовалась, выбивающаяся из цветовой гаммы наклейка смайлика, а рядом подпись: «Ичиё меня заставила это приклеить.» Он также аккуратно открыл конверт. Первым, что он вытянул оказался такой же бархатный мешок, только черного цвета. Чуя открыл его и внутри оказалось что-то маленькое. Металическое. Он достал и этим предметом оказалась цепочка. И не простая. Кулон с гитарой. На другой стороне была гравировка с надписью «Fav. guitarist». Рот Чуи чуть приоткрыла что шока. Серьезно, это чудесный подарок!!! Эти памятные вещички дороже любых сокровищ мира. Чуя обожал такое. Для него это были не просто вещи, а самые теплые воспоминания. Сосуды, хранящие тепло и способные к исцелению. Он разглядывал этот кулон минуты три, а затем вернул обратно. В конверте также оказалась открытка. «Я вообще не знаю, что надо сюда писать, но… Вообщем, Чу, ты прекрасно знаешь, что являешься для меня важным и близким человеком. Иначе бы ты давно сходил нахуй. Ичиё видимо снова слишком прониклась и даже прослезилась, писав это. Мне сложно выражать столько эмоций одновременно, но я думаю ты снова меня поймешь. Как понимал всегда. Спасибо тебе и за это, и за всё что ты когда-либо делал, сделаешь и продолжаешь делать для меня. Для нас всех. (боже, эти эмоционально перегруженные речи не для меня. пусть они только попробуют поручить мне дарить этот подарок.) Правда, я искренне тебе благодарен. Надеюсь, в твой жизни совсем скоро начнется белая полоса. С днём рождения, Чу!» Да, это действительно, то, чего Чуе сейчас так не хватало. Аку как всегда в своем репертуаре. Но он был прав: Чуя его понял. Он даже сам удивился — тут Рюноскэ уж слишком откровенный. Доверяет. Они тоже. Тоже ведь доверяли. Говорили и писали, что Чуя им важен. Тоже подарили памятные подарки. А потом ушли. Не по их желанию, конечно. Но из сердца и души Чуи, они не уйдут никогда. И почему? Почему Чуя был таким глупым? Почему позволил так обойтись с его друзьями? Почему не подумал? Но нет, теперь он будет думать всегда на три шага вперед. А если понадобится — на все десять. Он не позволит больше никому забрать его дорогих людей. Из пелены накрывающих мыслей, Чую вывел звук открывающейся двери гаража. И слава богу, а то панической атаки не избежать.